— Теплицу не трогай. До конца лета.
Именно с этих слов Виктор Андреевич начал их встречу в тот первый вечер, когда Мария только успела опустить сумку на крыльцо. Ни приветствия, ни вопроса о дороге — лишь короткая просьба, произнесённая негромко, почти сухо, из-за щели в заборе.
Мария уже открыла рот, чтобы уточнить, но сосед отвернулся и пошёл прочь. Его резиновые галоши глухо шлёпали по влажной тропинке. Спина в старой, выгоревшей клетчатой рубахе качнулась за смородиновыми кустами и исчезла.
Начало вышло странным. Хотя тогда у Марии хватало забот и без какой-то теплицы.
На дачу она добралась в первых числах июня. Черёмуха уже осыпалась, а комары только входили в силу. Пригородный поезд от Киев-Пассажирского тянулся почти полтора часа, и за окном один за другим проплывали дачные посёлки — такие похожие, будто это были повторяющиеся кадры из старой, выцветшей плёнки.
Участок встретил её травой по колено. Калитка висела криво, держалась, кажется, на одной петле и, когда Мария толкнула её, с протяжным скрипом задела землю. Когда-то мама каждую весну красила эту калитку в небесно-голубой цвет и сердито ворчала, если кто-нибудь случайно касался ещё липкой краски. Теперь от прежней голубизны остались только пятна на сером, растрескавшемся дереве.
Мария боком протиснулась внутрь, цепляя белыми кедами мокрые стебли лебеды.
Дом стоял мрачный, с наглухо закрытыми ставнями. Небольшой, шесть на шесть, с шиферной крышей, покрытой пятнами лишайника, и крыльцом в три ступеньки. Нижняя доска давно подгнила. Мама ещё три года назад просила по телефону заменить её. Мария тогда не приехала. А потом уже стало поздно.
В январе маму забрала скорая. Соседи забеспокоились, когда два дня подряд не увидели света в окнах, и вызвали врачей. Инсульт. Левая сторона почти не слушалась. Потом был реабилитационный центр под Полтавой, палата на четверых и занятия с логопедом трижды в неделю.
А дача осталась такой, какой была.
Мария опустилась на крыльцо. Доска под ней жалобно прогнулась, но выдержала. В воздухе смешивались запахи сырой земли, нагретого шифера и чего-то сладкого, цветочного. Сирень, догадалась она. Тот самый куст у забора, посаженный мамой ещё до её рождения.
Минут пятнадцать Мария просто сидела неподвижно. Не потому, что устала. Просто не могла заставить себя войти в дом, где всё, наверное, осталось так, как мама оставила тем январским вечером, когда за ней приехала скорая.
Справа, за забором, сухо хрустнула ветка.
— Мария? Это ты?
Голос был низкий, негромкий. Она повернула голову. Из-за забора смотрел Виктор Андреевич, мамин сосед. Ему было шестьдесят пять, шея загорелая, вся в глубоких складках, ладони большие, с тёмными трещинками на костяшках. Левую ногу он слегка подтаскивал — это Мария помнила ещё с детства.
— Я. Приехала посмотреть, что тут и как.
Он коротко кивнул. Некоторое время молчал, потом спросил:
— Мать как?
— Лучше. Уже понемногу ходит.
Виктор Андреевич снова кивнул, будто мысленно поставил галочку напротив важного пункта. И тогда сказал про теплицу. Спокойно, без объяснений: до конца лета не трогать. Просто не трогать.
Мария посмотрела в дальний угол участка. Там, за старыми яблонями, мутно белел поликарбонат, натянутый на каркас из гнутых металлических труб. Дверца была прикрыта и держалась непонятно на чём.
Она хотела спросить, почему. Но Виктор Андреевич уже уходил, и шлёпанье его галош вскоре растворилось где-то между кустами крыжовника.
Первые три дня Мария даже близко к теплице не подходила. Ей хватало дома.
Внутри оказалось ровно так, как она боялась. У порога стояли мамины тапочки — аккуратно, параллельно, носок к носку. На столе осталась чашка с засохшим коричневым кругом на дне. На стене висели часы с кукушкой: сама кукушка сломалась лет восемь назад, зато механизм упрямо продолжал работать, и стрелки показывали правильное время.
Мария распахнула окна, и дом словно с трудом выдохнул. Пахнуло нафталином, старой бумагой и совсем немного — мамиными духами. Теми самыми, старомодными, сладковатыми, которые она всегда покупала в одном и том же магазинчике у станции, где продавщица знала её по имени.
На четвёртый день Мария набрала Максима, знакомого риелтора.
— Мне нужно оценить участок, — сказала она. — Шесть соток, житомирское направление. Дом старый, но ещё крепкий.
— Продавать собралась? — сразу уточнил Максим.
— Пока думаю.
— В пятницу подъеду. На месте посмотрим.
Закончив разговор, Мария подошла к окну. Было около семи утра. Солнце висело низко, и длинные тени от яблонь ложились полосами на заросший участок. Именно тогда она впервые заметила, как Виктор Андреевич идёт к теплице.
Он двигался вдоль забора по узкой тропинке, которую, похоже, сам и протоптал за последние два года. В руках нёс две полуторалитровые бутылки с водой. Дошёл до теплицы, приоткрыл дверцу и исчез внутри. Пробыл там минут двадцать. Потом вышел уже без бутылок, аккуратно прикрыл дверцу и пошёл назад.
Мария отступила в глубь комнаты, чтобы сосед её не увидел.
Что он каждое утро делает в маминой теплице?
В пятницу приехал Максим. Невысокий, собранный, в дорогих ботинках, которые почти сразу испортил на размокшей дорожке. За десять минут он обошёл участок, несколько раз выразительно цокнул языком и заглянул в дом.
— Земля хорошая, — вынес он итог. — Направление востребованное. Думаю, можно просить около восьмисот тысяч гривен, если повезёт — миллион. Но надо понимать: покупатель, скорее всего, дом снесёт и поставит новый. Так сейчас почти все делают.
— А сад? — спросила Мария.
— Яблони старые, Маш. Их тоже уберут. И эту теплицу заодно. Тут вообще всё подчистят. Людям нужна ровная площадка под строительство.
Максим уехал, оставив визитку на столе и запах туалетной воды, который ещё долго держался на веранде.
Мария осталась на крыльце и смотрела на яблони. Белый налив и антоновка. Мама посадила их, когда Марии было четыре года. Больше двадцати лет они каждое лето плодоносили.
А теперь их просто уберут. Потому что кому-то понадобится свободная площадка.
Записную книжку Мария нашла в комоде на третий день, когда разбирала мамины вещи.
Тетрадь была толстая, в клеёнчатой обложке, исписанная от первой страницы до последней маминым почерком — мелким, наклонённым вправо, с круглыми буквами, похожими на фасолины.
Это оказался дневник заготовок. И каждая запись в нём читалась как маленький рассказ.
«Аджика. 2019. Помидоры брать только свои, не покупные. 3 кг. Сладкий перец — 1 кг. Чеснок — 4 головки. Мария такое не ест, значит, всё закрыть в банки и оставить на зиму».
«Огурцы малосольные, быстрые. Укроп обязательно с зонтиками и обязательно свой. Лист хрена. Чеснок — 6 зубчиков на трёхлитровую банку».
На полях попадались приписки, сделанные уже другими чернилами. В одной из них мама отметила, что в тот год помидоры выросли крупнее обычного, потому что Виктор Андреевич поделился семенами нового сорта.