— Мам, ты чего встала столбом? Подпиши здесь и вот здесь. И до воскресенья освободи дачу. Теперь она моя.
Мария почти ткнула мне в лицо папкой с бумагами. Вид у неё был такой, словно я обсчитала её на кассе и ещё смею спорить. Не родная дочь передо мной стояла, а строгая проверяющая из налоговой. Я не спеша вытерла ладони о фартук — от рук тянуло укропом и смородиновыми листьями, я как раз закатывала огурцы, — и внимательно на неё посмотрела.
А про себя только и подумала: «Вот и дождалась».
Потому что в кармане моего домашнего халата тоже лежали документы. Мои собственные. И, если честно, куда любопытнее тех, что принесла Мария.
Началось всё за полгода до этого.
В феврале мне позвонила нотариус — Лариса Михайловна. Мы с ней знакомы лет двадцать: ещё её покойного мужа я в поликлинике на ноги ставила. Я ведь сорок лет медсестрой отработала, всякого насмотрелась.
— Ирина, ты сейчас сидишь? — спросила она вместо приветствия. — Андрей твой завещание оставил. Я только добралась разобрать его банковскую ячейку.
Андрей — мой старший брат. Умер он три года назад. Жил один, семьи не создал, детей после себя не оставил. Я была уверена, что от него осталась только двухкомнатная квартира в Полтаве, которую мы тогда оформили по закону: мне досталась треть, остальное ушло двоюродным родственникам.
— Лариса, какое ещё завещание? — растерялась я. — Мы же всё уже поделили и закрыли.
— Вот поэтому я и спрашиваю, сидишь ты или нет. У него была дача в Ромашково. Двадцать соток и дом. Он ещё в двадцатом году написал отдельное завещание только на тебя. Я сама не сразу поверила. Бумаги оказались в другой папке, моя бывшая секретарша всё перепутала.
Я прямо в прихожей опустилась на табуретку. В голове зашумело, в ушах будто тонко зазвенело. Ромашково — это же возле новой трассы, которую проложили год назад. Там за одну сотку просили примерно четыреста тысяч гривен. А их двадцать. Дальше считайте сами.
— Но почему он мне ничего не сказал? — выдавила я.
— Записку прочитаешь. Он тебе оставил.
В тот же день я поехала к Ларисе. В конверте лежал листок в клеточку, исписанный неровным Андреевым почерком:
«Ира, это тебе. Только тебе. Не Марии. Она за два года ко мне в больницу ни разу не приехала, хотя я просил. А ты меня с ложечки кормила. Деньги с ней не дели — проест и даже не поймёт. Пусть это будет твой запас на старость. Андрей».
Я сидела над этой запиской и плакала. Не из-за стоимости земли, не из-за дома и не из-за наследства. Меня сломало другое: брат увидел. Он сам лежал весь в трубках, еле держался, но всё равно заметил, что я живой человек, а не бесплатная прислуга для всех вокруг.
Марию я поднимала одна с её шести лет. Муж тогда ушёл к продавщице из супермаркета — ну и пусть, счастья им обоим. На мне остались дочь и моя лежачая мать. Я тянула всё сама: работу, дом, больницы, уроки, лекарства. Потом похоронила маму, Мария выросла, вышла замуж за Дмитрия. Парень он, в общем-то, неплохой, только рядом с ней совсем без голоса.
И знаете, как это обычно случается: стоит матери перестать быть для взрослой дочери центром мира, как её место в семье сразу меняется.
