Тамара Викторовна сухо звякнула связкой ключей о кухонный стол и, будто речь шла о чём-то совершенно обычном, сказала ровным, усталым голосом:
— Теперь это моё.
В первые секунды я даже не поняла, что она говорит о моей квартире.
А началось всё за неделю до этого. Андрей ушёл в ванную, а телефон по привычке бросил на кухонном столе. Экран всё время загорался от новых уведомлений. Я не собиралась ни следить, ни читать чужую переписку: наша полуторагодовалая дочь только уснула, и мне хотелось всего лишь выключить звук, чтобы её не разбудить.
Но взгляд всё равно выхватил строку на экране:
«Договор дарения. Подписание — четверг, 14:00».
Я застыла.
Договор дарения? Какой договор? И кому он собрался что-то дарить?
Я стояла посреди кухни, прижимая к себе мягкое детское полотенце, и ощущала, как по телу медленно расползается холодная липкая тревога. Эту квартиру я знала буквально до мелочей: каждую трещинку на потолке, каждую скрипящую половицу, каждый неровный угол. Маленькая однокомнатная квартира на окраине — ничего роскошного, но она была моей. Бабушка завещала её мне, и это оставалось единственным, что принадлежало только мне и давало чувство опоры.
Мы с Андреем тогда снимали жильё ближе к его работе, а бабушкину квартиру сдавали. Деньги откладывали на первый взнос, чтобы со временем купить жильё побольше.
Андрей вышел из ванной, вытирая руки полотенцем. Увидел у меня в руках свой телефон и на долю секунды напрягся. Потом быстро надел на лицо улыбку — ту самую, которая раньше казалась мне обаятельной, а теперь всё чаще выглядела натянутой и лживой.
— Марина, что случилось? — спросил он и спокойно забрал у меня телефон.
— Андрей, что это за договор дарения? Почему тебе пишет нотариус?
Он даже не стал изображать удивление. Только пожал плечами так легко, словно мы обсуждали покупку чайника или новую полку в прихожую.
— А, это… Мама попросила оформить квартиру на неё. Ненадолго. У неё какие-то проблемы с документами, нужна регистрация в городе, чтобы получить повышенную пенсионную надбавку и субсидии. Ничего особенного, Марин.
Я несколько раз моргнула, потому что не могла поверить в услышанное.
— Оформить мою квартиру на твою мать?
— Ну формально она же наша, — Андрей открыл холодильник и как ни в чём не бывало достал пакет кефира. — Мы супруги. У нас общее имущество.
— Нет, Андрей. Не общее. Эта квартира досталась мне по наследству до брака. Это моя личная собственность, и ты отлично это знаешь.
— Господи, ну зачем ты опять устраиваешь драму на пустом месте? — он раздражённо закатил глаза. — Мама попросила помочь. Это просто формальность. Через полгода всё обратно перепишем на тебя. Она же не посторонняя женщина, а моя мать.
Я опустилась на табурет, потому что ноги вдруг стали непослушными. В голове гулко повторялось одно слово: «формальность». Только я работала в банке и прекрасно понимала, что договор дарения — никакая не формальность. Это полноценная передача права собственности. Окончательная. Без автоматического возврата. Подарил — значит, больше не владеешь.
— Ты уже что-нибудь подписал за моей спиной? — спросила я, изо всех сил удерживая голос ровным.
Андрей отвёл глаза к окну.
— Нет. Пока нет. Запись назначена на четверг.
Значит, у меня было всего четыре дня.
Тамара Викторовна вошла в мою жизнь не человеком, а настоящим стихийным бедствием. При первой встрече я пришла к ней с домашним тортом и букетом цветов, надеясь понравиться. Она смерила меня холодным, оценивающим взглядом и, даже не пытаясь говорить тише, бросила сыну:
— Мог бы, конечно, найти вариант и получше. Ладно, посмотрим, что из неё выйдет.
По её непререкаемому мнению, из меня не вышло ничего достойного.
