— Ой, да кто вообще говорил про переоформление! — Тамара Юрьевна вдруг расхохоталась слишком звонко и неестественно, будто пыталась заглушить собственную растерянность. — Нужно было всего лишь подписать пару бумажек для пенсионного фонда, обычная формальность, ничего серьёзного…
— Нет, — жёстко остановила я её. — Вчера я сама заходила к тому нотариусу. И теперь прекрасно знаю: на четверг у вас назначено оформление договора дарения. Моей квартиры — на ваше имя.
В трубке стало так тихо, что эта пауза буквально зазвенела в ушах.
— Значит, вот как ты решила, — вся напускная мягкость в голосе свекрови исчезла мгновенно. Вместо неё прорезалась холодная, ядовитая злость. — Следишь за мной, да? Ну хорошо, девочка. Тогда будем разговаривать иначе.
Связь оборвалась. В телефоне остались только короткие гудки.
К вечеру Дмитрий пришёл домой с лицом человека, которому объявили приговор. Куртку он почти швырнул на крючок, прошёл в комнату, не удостоив меня взглядом, и сел, уставившись в одну точку на стене.
— Мама звонила, — сказал он глухо. — Сказала, что ты ей нагрубила. Довела пожилую женщину до слёз.
Я остановилась в дверях, сложив руки на груди.
— Дмитрий, твоя мама пыталась за моей спиной отобрать у меня квартиру. Причём с помощью копий моих документов, которые ты сам ей принёс. Ты ведь был в курсе, да?
Он не ответил. Но его молчание сказало куда больше, чем любые попытки оправдаться.
— Значит, знал, — повторила я уже тише.
— Всё было не так, как ты себе накрутила! — Дмитрий резко поднялся с дивана. — Мама просто хотела проконсультироваться у нотариуса, можно ли такое вообще оформить. Чисто технически! Она бы ничего не подписала без твоего согласия!
— Она записалась на определённый день и конкретное время, Дмитрий. И пришла с полным комплектом бумаг для дарственной. Как это называется, по-твоему?
Он будто сдулся. Снова опустился на диван и закрыл лицо ладонями.
— Она говорила, что ты всё равно согласишься… Что родные должны поддерживать друг друга. Что эта квартира тебе досталась просто так, от бабушки, ты её не зарабатывала. А мама всю жизнь работала без передышки и от государства ничего не получила.
Я смотрела на мужа и не могла поверить, что передо мной тот самый человек, с которым я жила под одной крышей. Он ел приготовленную мной еду, строил со мной планы, говорил о будущем — и всё это время где-то внутри считал, что наследство мне не положено. Зато его мать, выходит, имела на него больше прав.
— Дмитрий, — произнесла я ровно, хотя внутри всё кипело. — Квартира остаётся моей. Этот вопрос закрыт. А теперь решай: ты остаёшься здесь, со мной и нашей дочерью, или собираешь вещи и уходишь к маме.
— С какой стати я должен выбирать?! — сорвался он. — Это несправедливо! Она моя мать!
— А я твоя жена. И мать твоего ребёнка. Пора уже понять, кто ты: взрослый мужчина или сын, который до сих пор прячется за мамину юбку.
Дмитрий несколько секунд метался по комнате, потом резко схватил куртку.
— Я поеду к ней. Мне надо всё обдумать.
Дверь хлопнула так, что в детской тут же раздался испуганный плач проснувшейся дочки. Я постояла на месте, сделала глубокий вдох, смахнула слёзы, которые всё-таки выступили на глазах, и пошла к ребёнку.
Четверг тянулся странно и глухо, словно весь дом накрыли стеклянным колпаком. Дмитрий не писал и не звонил. Я гуляла с дочкой в парке, поставила в духовку пирог, старалась делать самые обычные вещи, будто жизнь идёт своим чередом. Но внутри было пусто, холодно и отзвуки каждого движения отдавались, как в заброшенном доме.
В пятницу вечером раздался звонок в дверь.
На пороге стояла Тамара Юрьевна — в своём парадном кашемировом пальто, с лицом застывшим, высокомерным, будто высеченным из камня. Позади неё переминался Дмитрий: виноватый, помятый, с видом человека, который заранее проиграл.
Свекровь, не дожидаясь приглашения, прошла прямо на кухню. Открыла сумку, вынула связку ключей и резко бросила её на стол. Точно так же, как я это уже видела в своей памяти.
— Это ключи от квартиры твоей бабушки, — сказала она ледяным голосом. — Дмитрий сделал мне дубликат ещё два года назад. На всякий случай. Чтобы я могла иногда проверять твоих жильцов. Забирай. Чужого мне не нужно.
Я молча взяла связку со стола.
Два года. Целых два года эта женщина могла в любой момент открыть дверь моей квартиры. Ходить туда, когда захочет. Следить, проверять, строить свои планы, пока в квартире жили люди, даже не подозревающие, что у постороннего человека есть ключи от их временного дома.
— Значит, замки придётся менять, — произнесла я тихо, но совершенно твёрдо.
