Тамара Юрьевна бросила связку ключей на кухонный стол — они сухо звякнули о столешницу. Потом, совершенно буднично, будто сообщала о покупке хлеба, произнесла:
— Теперь это моё.
В первые мгновения я даже не поняла, о чём она говорит. В голове не укладывалось, что речь может идти о моей квартире.
А началось всё за неделю до этого. Дмитрий ушёл в ванную, оставив мобильный на кухне. Телефон лежал рядом с чашкой и постоянно загорался от новых уведомлений. Я не собиралась проверять его переписки — наша дочка, которой было всего полтора года, только уснула, и я хотела лишь выключить звук, чтобы её не разбудить. Но взгляд невольно выхватил строку на экране: «Договор дарения. Подписание — четверг, 14:00».
Договор дарения? Какой договор? И кому он собирается что-то дарить?
Я застыла посреди кухни, прижимая к себе мягкое детское полотенце, и почувствовала, как по телу медленно расползается тяжёлый, липкий холод. Ту квартиру я знала до мелочей: каждую трещинку на потолке, каждую старую половицу, которая жалобно скрипела под ногой. Обычная однокомнатная на окраине, без ремонта из журналов и красивых видов из окна. Но она была моей. Бабушка завещала её мне, и это оставалось единственным, что принадлежало только мне, моей личной опорой. Мы с Дмитрием тогда жили в съёмной квартире поближе к его работе, а бабушкину однушку сдавали, собирая деньги на первый взнос, чтобы когда-нибудь купить жильё просторнее.
Дмитрий вышел из ванной, вытирая руки полотенцем. Увидев у меня в руках свой телефон, он на секунду напрягся. Но почти сразу на лице появилась улыбка — та самая, которую раньше я считала обаятельной, а теперь всё чаще замечала в ней неприятную искусственность.
— Что случилось, Екатерина? — спросил он и забрал телефон.
— Дмитрий, что это за договор дарения? Почему тебе пишет нотариус?
Он даже не попытался сделать вид, что не понимает. Просто пожал плечами с таким спокойствием, будто разговор шёл о покупке нового чайника.
— А, это… Мама попросила на время переоформить на неё квартиру. У неё какие-то проблемы с бумагами. Нужна городская прописка, чтобы оформить повышенную пенсионную доплату и ещё какие-то субсидии. Ничего особенного, Екатерина.
Я несколько раз моргнула, не веря, что услышала это всерьёз.
— Переоформить мою квартиру? На твою мать?
— Формально она же наша, — Дмитрий открыл холодильник и достал пакет кефира, словно обсуждал самую обычную бытовую мелочь. — Мы женаты. У супругов всё общее.
— Нет, Дмитрий. Не общее. Это наследство, которое я получила до брака. Моё личное имущество. Ты прекрасно это знаешь.
— Господи, ну зачем опять устраивать трагедию на пустом месте? — он раздражённо закатил глаза. — Мама попросила помочь. Обычная формальность. Через полгода всё вернём назад на тебя. Она ведь не посторонняя, а моя мать.
Я села на табурет, потому что ноги вдруг стали совершенно ватными. В голове гулко билось одно слово: формальность. Только я работала в банке и отлично понимала, что договор дарения — никакая не формальность. Это полноценная передача права собственности. Без гарантий, без автоматического возврата, без волшебной кнопки «отменить». Подарил — значит, больше тебе это не принадлежит.
— Ты уже что-то оформил без моего ведома? — спросила я, изо всех сил стараясь удержать голос ровным.
Дмитрий посмотрел в окно, избегая моего взгляда.
— Нет. Пока нет. Мы записаны на четверг.
Значит, у меня оставались всего четыре дня.
Тамара Юрьевна вошла в мою жизнь не как родственница, а как настоящее стихийное бедствие. При первом знакомстве я пришла к ней с домашним тортом и букетом, стараясь понравиться и не выглядеть чужой. Она же смерила меня холодным, оценивающим взглядом и, даже не понизив голоса, сказала сыну:
— Мог бы, конечно, найти вариант и получше. Ну ладно, посмотрим, что из неё выйдет.
По её твёрдому и непререкаемому мнению, из меня не вышло ровным счётом ничего путного.
