Потом она всё-таки заговорила — так тихо, что слова едва долетели до меня:
— Я понимаю. И за то, что тогда промолчала, мне до сих пор стыдно. Правда.
В тот вечер мы больше не возвращались ни к свадьбе, ни к Наталье. Я уехала домой с тяжёлым чувством: оказалось, вина в этой давней истории была не такой простой и не такой узкой, как мне казалось утром, когда я выезжала со двора.
Наталье я набрала только спустя три дня. Не потому, что остыла. Наоборот — эти мысли не отпускали меня ни на минуту. Они крутились в голове на работе, дома, даже в магазине, пока я стояла в очереди и механически перекладывала покупки из корзины на ленту.
— Мне надо кое-что у тебя спросить, — сказала я сразу, как только она ответила. — О твоей свадьбе.
— Господи, Татьяна, через двадцать лет? Ты серьёзно? Тебе больше думать не о чем?
— Меня тогда приглашали?
Молчание затянулось ровно настолько, чтобы я успела услышать ответ ещё до того, как она произнесла хоть слово.
— Зачем ты теперь всё это вытаскиваешь? — наконец сказала Наталья. Голос у неё стал ровным, сухим, тем самым, каким она обычно пользовалась, когда хотела поскорее захлопнуть неприятную тему. — Столько времени прошло. Какая уже разница?
— Для меня есть. Ответь прямо.
— Не приглашали, — выдохнула она, будто двадцать лет носила эту фразу внутри и устала её удерживать. — Нарочно не приглашали. Мы с Андреем тогда решили сделать небольшой список, только самый близкий круг.
— Небольшой, значит. А тётя Галина в этот «самый близкий круг» попала?
— Татьяна, ну хватит уже пересчитывать гостей по фамилиям!
— Я не гостей пересчитываю, Наталья. Я пытаюсь понять, почему двоюродная тётя, которую ты видишь раз в год на Пасху, оказалась нужнее родной сестры.
— Там всё было иначе!
— Иначе — это как?
Она не нашлась, что ответить. В трубке повисла тишина, и только её сбивчивое дыхание напоминало, что она всё ещё на линии.
Я тоже молчала. И в этой паузе вдруг начала считать — не приглашённых, а всё то, что годами складывалось без единого упрёка с моей стороны. С две тысячи восьмого по две тысячи четырнадцатый, шесть лет подряд, я каждую субботу забирала маленького Кирилла, чтобы Наталья с Андреем могли выдохнуть, отдохнуть от ребёнка, побыть вдвоём. Триста двенадцать суббот. Я знала число точно, потому что записывала всё в старый ежедневник. Такая уж у меня бухгалтерская привычка: фиксировать даже то, что потом очень хотелось бы забыть.
— Я думала, что для тебя не чужая, — тихо произнесла я, чувствуя, как пересохло во рту. — Я шесть лет подряд сидела с твоим сыном каждую субботу. А в две тысячи десятом, когда у Андрея посыпался бизнес, я восемь месяцев переводила тебе по шесть тысяч гривен. В общей сложности сорок восемь тысяч гривен. Без расписок, без вопросов, без условий.
— Ты сейчас мне помощь вспоминаешь? — в голосе Натальи задрожало возмущение, словно обидели именно её. — Я думала, ты тогда помогала по-человечески, от души!
— Я и помогала от души. Просто хочу понять: если я была тебе родной, почему на собственную свадьбу ты меня не позвала?
Наталья замолчала. Несколько секунд были такими долгими, что я успела пожалеть, что вообще задала этот вопрос. А потом она сказала фразу, которую я запомнила дословно.
— Ты тогда была… не в лучшем виде. Рассталась со своим первым парнем, ходила как после обвала: исхудавшая, бледная, глаза всё время красные. Андрей из приличной семьи, его родители — люди совсем другого круга. Мне было неловко, что ты придёшь такая разбитая и испортишь впечатление перед его роднёй.
Я поправила очки указательным пальцем. Это движение всегда появлялось у меня в те моменты, когда нужно было выиграть пару секунд, чтобы не выпалить первое, что просилось на язык.
— То есть ты меня стеснялась, — сказала я медленно. Каждое слово давалось отдельно, будто его приходилось проталкивать через сжатое горло. — Двадцать лет назад ты не позвала меня потому, что я плохо выглядела после расставания с человеком, имя которого сейчас с трудом вспомню без паузы.
— Не переворачивай мои слова! Тогда так было проще для всех.
— Для всех, кроме меня, — ответила я и отключилась раньше, чем голос окончательно сорвался.
В ближайшую субботу собирались отмечать день рождения внучки Натальи со стороны Андрея. Я давно пообещала приехать и присмотреть за детьми, чтобы взрослые могли спокойно посидеть за столом, не вскакивая каждые пять минут из-за малышей. Но на этот раз я позвонила и сказала, что приехать не смогу. Наталья на другом конце провода промолчала так, будто ждала от меня привычного согласия и не знала, что делать с новым ответом.
Вечером Игорь спросил, как прошёл мой день, и я впервые за всю неделю рассказала ему всё от начала до конца: и про платье, и про Кирилла у забора, и про разговор с матерью, и про звонок Наталье, и про её признание. Он слушал молча, не перебивая. Только один раз переспросил про сорок восемь тысяч гривен — так, будто не поверил, что я столько лет носила это в себе и не сказала ни слова.
Потом он просто обнял меня — коротко, крепко — и сказал:
— Ты имеешь право злиться. И не обязана делать вид, будто всё в порядке.
Это не принесло радости. Скорее облегчение: рядом оказался человек, которому не нужно было объяснять очевидное по десять раз. Но сам конфликт с Натальей от этого не закончился. Наоборот, я почувствовала, что он только начал разворачиваться по-настоящему.
На следующий день я впервые за три года отпросилась с работы по состоянию здоровья. Формально я не болела: не было ни температуры, ни кашля, ни боли в горле. Болело что-то другое — внутри, тяжёлым комом под рёбрами. И объяснить это коллегам обычными словами я бы всё равно не смогла.
Свадьбу Кирилла назначили на конец лета. Дарью он привёл знакомиться год назад, и за это время её успели полюбить почти все. Она была спокойной, тёплой, с мягким чувством юмора, работала педиатром в районной поликлинике и умела разговаривать с людьми так, что рядом с ней становилось легче дышать.
За неделю до торжества я долго выбирала подарок молодым. В итоге остановилась на кофейном сервизе, который Дарья однажды при мне похвалила в разговоре. Когда я заворачивала коробку в праздничную бумагу, меня вдруг кольнула странная мысль: к чужому празднику я готовлюсь бережнее и внимательнее, чем когда-то готовились к моему присутствию на свадьбе собственной сестры.
После нашего разговора Наталья звонила ещё пару раз — тоном человека, который решил, что ничего особенного между нами не произошло и всё само собой вернётся на прежнее место, будто между нами так ничего и не случилось.