– Татьяна, ты же была на свадьбе Натальи в том голубом платье, верно? Оно тебе удивительно подходило, – заметила тётя Галина, аккуратно наполняя чаем чашки с тонкой золотистой полоской по краю.
Я только улыбнулась и коротко кивнула.
Ответила неправду почти автоматически. На самом деле я не помнила никакого платья. И помнить не могла: меня на той свадьбе не было.
На мамин юбилей собралась почти вся семья. Семьдесят пять лет – возраст солидный, поэтому Анна Сергеевна с самого утра хлопотала на веранде: никого не подпускала к плите, командовала, чтобы тарелки стояли ровно, а салаты выглядели прилично, а не «как попало». Наталья расположилась напротив меня, с кольцами на обеих руках, и звонко смеялась над чьей-то историей про соседа-пенсионера. Андрей подливал вино старшим гостям. Кирилл, мой племянник, таскал стулья и заботливо подкладывал подушки под спины маминым подругам.
Я отвела взгляд к окну и вдруг заметила, как сильно сжала чашку пальцами. Фарфор был тонкий, старый, мамин, семейный. Ему, наверное, было уже лет сорок, не меньше.
Двадцать лет назад Наталья выходила замуж. Только в моей памяти этот день сохранился совсем не так, как его вспоминали остальные. Я помнила не праздник, не тосты и не фотографии. Помнила лишь мамин звонок: «Татьяна, ты не обижайся, там всё будет совсем скромно, только самые близкие». А ещё помнила день рождения подруги, куда я тогда пошла вместо свадьбы сестры, потому что на свадьбу меня попросту не пригласили.
Тётя Галина ошиблась. А может, и не ошиблась вовсе.
Я поставила чашку на блюдце резче, чем собиралась. Звук получился слишком громким, и на мгновение все повернулись ко мне. Анна Сергеевна сразу спросила, не налить ли мне ещё чаю, будто старалась прикрыть меня от этих быстрых, любопытных взглядов.
Гости на веранде уселись плотнее. Кто-то принёс гитару, кто-то начал перелистывать старые фотоальбомы, заранее выложенные на журнальный столик к юбилею. Я подсела ближе, надеясь переключиться, и почти сразу наткнулась взглядом на разворот со свадебными снимками Натальи. Молодые лица, букеты, длинный ресторанный стол, гости, поднятые бокалы. Меня на этих фотографиях действительно не было. Ни на одной.
Рядом устроилась Виктория, моя дочь, поставила на колени тарелку с пирогом и неожиданно спросила, кивнув на альбом:
– Мам, а тебе совсем не было обидно, что тебя тогда не позвали?
Я даже растерялась. Откуда она вообще могла об этом знать? Виктория пожала плечами:
– Бабушка когда-то проговорилась. Я тогда ещё маленькая была.
Я сказала, что всё это было давно и сейчас уже никого не касается. Но внутри у меня болезненно сжалось: выходило, об этой истории знала даже моя дочь, а я сама когда-то оказалась последней, кто понял, что произошло на самом деле.
Тётя Галина уже увлеклась разговором с соседкой и, кажется, забыла свой вопрос про платье. А я забыть не смогла.
После застолья, когда взрослые разошлись по саду – кто покурить, кто обсудить новости и политику, – я увидела Кирилла возле забора. Он курил, хотя его мать, насколько я знала, об этой привычке не догадывалась.
– Кирилл, можно задать тебе один странный вопрос?
– Конечно, тёть Татьяна.
– Меня правда не было на свадьбе твоих родителей?
Он посмотрел на меня так, будто я внезапно коснулась темы, которую в семье давно решили не произносить вслух.
– Мне тогда четыре года было, я мало что понимал. Но фотографии я видел много раз. Тебя там нет. Мама как-то сказала, что они так решили, чтобы никого из гостей не ставить в неловкое положение.
– В неловкое положение? Чем именно?
Кирилл пожал плечами. Потом аккуратно потушил сигарету о край забора, слишком медленно, словно пытался потянуть время перед ответом.
– Не знаю, тёть Татьяна. Честно. Лучше спроси у неё. Я к этому отношения не имел, я же совсем маленький был.
Он снова затянулся и вдруг, будто стараясь вывести разговор из тяжёлого угла, добавил:
– Кстати, мы с Дарьей уже смотрим залы на лето. Тебя я позову самой первой, обещаю.
Я выдавила улыбку и сказала, что обязательно приду, что бы ни случилось. Тогда я ещё не подозревала, что этот разговор вернётся ко мне через два месяца – прямо посреди его собственной свадьбы.
Я кивнула так, словно услышала что-то обыденное: про погоду, ремонт дороги или пробки. А внутри будто провернули ржавый ключ в сломанном замке – с усилием, со скрежетом, до тупой боли где-то в запястье.
Все эти двадцать лет я была уверена: свадьбу сестры сделали тихой и небольшой из уважения к родителям Андрея, которые не любили шумных застолий. Теперь выяснялось, что «скромность» была выборочной. И касалась она прежде всего меня.
Домой мы с Игорем ехали почти в полной тишине. Он дважды спрашивал, что со мной. Оба раза я отвечала: ничего, всё нормально, просто устала. Обманывать мужа оказалось гораздо труднее, чем тётю Галину за праздничным столом. Но произнести правду вслух я ещё не могла – даже для самой себя.
Ночью сон не шёл. Я лежала в темноте и снова перебирала то лето по мелочам. Как объясняла подругам, почему не еду на свадьбу родной сестры. Как уже потом покупала подарок к годовщине, зная лишь половину правды. Мысли ходили кругами, цеплялись одна за другую и не отпускали меня почти до трёх часов ночи.
Через два дня я приехала к матери одна и без предупреждения. Формально – завезти лекарства из аптеки. Анна Сергеевна сидела на кухне и чистила картошку. Я не стала ходить вокруг да около и спросила сразу:
– Мам, ты знала, что меня тогда специально не пригласили на свадьбу Натальи?
Она положила нож на стол, вытерла руки о фартук и долго смотрела в окно, прежде чем ответить.
– Знала, – произнесла она негромко. – Наталья сама сказала мне перед свадьбой. Я хотела вмешаться, правда хотела. Но она попросила не лезть. Сказала, что это её праздник и она сама решает, кого звать.
– И ты просто согласилась.
– А что, по-твоему, я должна была сделать, Татьяна? Устроить скандал накануне свадьбы собственной дочери?
– Я тоже твоя дочь, – сказала я, и только тогда мой голос впервые дрогнул.
Анна Сергеевна отвернулась к плите, словно мой взгляд оказался для неё слишком тяжёлым, и на кухне повисла долгая, болезненная пауза.