К тому же она стояла здесь в своём пуховике — том самом, который Ирина купила ей в ноябре на рынке, а потом зашила возле кармана грубыми серыми нитками.
Именно в эту секунду Лавров всё-таки заметил девочку.
— Не задерживайся в проходе, — бросил он, даже не повернув к ней лица. — Это не музейная экскурсия.
Алина уже хотела послушно исчезнуть. Она развернулась к выходу, но тут Лавров вдруг накрыл ладонью салфетку, которую Ирина только что с такой тщательностью разровняла рядом с чашкой.
— И вот это тоже уберите, будьте добры. Белая тряпка на белой столешнице смотрится дёшево.
Ирина без единого слова взяла салфетку. На ткани остался тонкий коричневатый след от чашки, и она привычным движением сложила её пятном внутрь, будто пыталась спрятать не кофе, а собственное смущение.
— Извините, — негромко произнесла она.
Лавров едва заметно кивнул, словно только такого ответа от неё и добивался.
Алина ушла на служебную кухню и опустилась на табурет возле мойки. За тонкой стеной монотонно гудела посудомоечная машина. На батарее висели влажные серые тряпки. Ирина, заглянув туда на минуту, остановилась у стола и всё разглаживала пальцами ту самую салфетку, хотя в этом уже не было никакого смысла.
— Что с тобой? — спросила она.
Алина раскрыла свой блокнот, но страницу показать не решилась.
— Ничего.
— Алина, я же вижу, что не ничего.
Девочка подняла на мать глаза.
— Там написано неправильное слово.
Ирина устало прикрыла веки, будто ей на плечи положили ещё один груз.
— Ты ведь можешь ошибаться.
— Могу, — честно ответила Алина.
— А если ты сейчас выйдешь туда и скажешь это при всех, нас просто выставят. Меня завтра могут не поставить в смену. Ты понимаешь?
Алина молча кивнула. Перед глазами сразу возникла их маленькая кухня: облезлая краска на батарее, мамина зарплатная карта, лежащая на подоконнике, и записка от хозяйки квартиры с аккуратной строчкой: «Напоминаю об оплате до десятого числа».
Она резко закрыла блокнот.
— Тогда я не пойду.
Ирина накрыла её руку своей ладонью.
— Не сердись на меня. Я говорю так не потому, что тебе не верю.
Но из переговорной вдруг донёсся голос Лаврова. Теперь он звучал заметно громче:
— Тимофей, мы уже потеряли две недели на одних согласованиях. Если вы снова перенесёте решение, партнёры уйдут к китайской группе. Вы, конечно, вправе сомневаться. Но и они вправе выбрать того, кто не будет тянуть.
Алина услышала, как мать резко втянула воздух.
Именно это у Лаврова получалось лучше всего. Он не повышал голос до крика, не произносил прямых угроз, но расставлял фразы так, что собеседник начинал чувствовать себя виноватым за чужую торопливость.
Девочка поднялась.
— Мам, я всё равно скажу.
Ирина тут же схватила её за рукав.
— Алина…
— Дед говорил, что ложь нельзя оставлять на столе только из-за того, что она лежит рядом с дорогой ручкой.
Мать долго смотрела на неё, не отпуская. Потом пальцы разжались, и Ирина тихо сказала:
— Тогда говори спокойно. И к документу руками не прикасайся.
Когда Алина снова вошла в переговорную, Тимофей уже склонился над договором. Лавров стоял рядом, слегка подавшись вперёд, и вроде бы случайно заслонял от остальных край старинного листа.
— Простите, — сказала Алина.
Её будто не услышали.
Тогда она повторила громче:
— Простите. Это нельзя подписывать.
Лавров медленно повернул голову.
— Что?
Ирина замерла у стены. В руках она держала поднос, хотя на нём ничего не было.
Алина почувствовала, как лицо заливает жаром, но всё же сделала несколько шагов к столу.
— В дарственной сказано, что право передаётся компании. В ту эпоху, которая стоит в дате, так написать не могли.
Несколько мужчин сразу подняли глаза. Один из юристов снял очки и положил их поверх папки.
Лавров коротко усмехнулся.
— Не будем превращать деловую встречу в занятие по филологии. Девочка, ты хотя бы понимаешь, на каком языке составлен этот текст?
— На арабском.
— И, разумеется, ты у нас специалист?
— Нет.
Он перевёл взгляд на Ирину.
— Вашей дочери стало скучно? Отведите её обратно на кухню. Сейчас не время для детских развлечений.
Ирина шагнула вперёд, но Тимофей поднял руку, останавливая её.
— Пусть договорит, — произнёс он на русском с лёгким акцентом.
Лавров выпрямился не сразу, медленно, словно ему пришлось сдержать раздражение.
— Тимофей, вы это серьёзно? У нас есть заключения двух экспертов. Документ поступил через аукционный дом, страховка оформлена, юристы всё проверили. И теперь подписание останавливает школьница?
— Не подписание, — сказала Алина. — Только подпись.
Она раскрыла блокнот. Листы дрожали у неё под пальцами, и ей пришлось прижать их ладонью к столу, чтобы строчки не прыгали перед глазами.
— Здесь записано: в старых дарственных владельца называли по имени рода. А слово «компания» в таком виде используют сейчас. И ещё печать внизу. Фамилия вашей семьи там написана другой буквой. Она похожа, но это не она.
Тимофей наклонился ближе к листу. Выражение его лица почти не изменилось, однако пальцы, державшие ручку, перестали двигаться.
Лавров откинулся на спинку стула.
— Слишком натянуто. В старых рукописях полно вариантов написания. Переписчик вполне мог допустить ошибку.
— Тогда почему дата тоже проставлена современными цифрами? — спросила Алина.
Лавров посмотрел на документ.
Молчание растянулось дольше, чем она ожидала. Ответил он не сразу.
— Потому что документ был переписан позднее, — наконец сказал он. — Оригинал утрачен, это заверенная копия. Я уже объяснял.
— Нет, — тихо возразила Алина. — Вы говорили, что это оригинал.