— Ты слишком увлеклась разговорами о честности и справедливости, Надежда. А тут надо не эмоциями мерить, а головой думать: раз уж подвернулась такая удобная возможность, грех ею не воспользоваться, — Сергей медленно размазывал по куску батона вишнёвое варенье, аккуратно следя, чтобы липкая капля не сорвалась на клеёнку.
Надежда стояла возле окна и рассеянно наблюдала, как во дворе сосед уже который раз без толку пытается завести свой старенький «Ланос». Всего час назад она вернулась из районного отделения Пенсионного фонда, где ей окончательно подтвердили назначение выплаты по возрасту. В сумке лежала новая банковская карточка, а рядом — сложенная пополам справка с подсчётом стажа. Тридцать пять лет без перерыва в химической лаборатории при текстильном комбинате теперь превратились в одну сухую строку и несколько скромных цифр.
— Какая ещё возможность, Сергей? — она обернулась к мужу и почувствовала, как внутри поднимается тяжёлое раздражение от его довольного, почти праздничного тона. — Я почти сорок лет на вредном производстве отработала, реактивами надышалась, смены тянула одна за другой, а ты теперь хочешь назвать это удачным выигрышем?
— Так в том-то и дело, что отработала. Своё ты уже отмучилась, — Сергей с видимым удовольствием откусил бутерброд и громко запил его крепким чаем из тёмной кружки. — Теперь государство должно о тебе заботиться и каждый месяц вовремя перечислять деньги. А мне до своей выплаты ещё три года горбатиться. Спина у меня, между прочим, не железная, чтобы на складе ящики таскать. Поэтому я всё обдумал. С этого месяца всю свою зарплату буду откладывать на накопительный счёт под хороший процент, а жить мы станем на твою пенсию.
Надежда медленно села на табурет напротив. Пальцы сами собой легли на край старого деревянного стола, который помнил ещё те годы, когда родители оставили ей эту двухкомнатную квартиру и окончательно перебрались в небольшой домик с садом за городом. С Сергеем они расписались восемь лет назад, когда обоим было уже почти по пятьдесят. У каждого за плечами имелся неудачный брак, взрослые дети и привычка надеяться прежде всего на себя. Но за эти годы Надежда успела поверить, что их семья — это прочный союз, где неприятности делят на двоих, а деньги складывают в общий ящик.
— То есть ты предлагаешь кормить нас обоих на мою выплату? — переспросила она почти шёпотом, пристально глядя в его широкое лоснящееся лицо. — Ты вообще понимаешь, что говоришь? Мне насчитали семь тысяч семьсот шестьдесят гривен. Ты квитанции за прошлый месяц видел? Только отопление с водой потянули почти на две тысячи восемьсот гривен. Мои капли для глаз стоят шестьсот гривен, и хватает флакона ровно на три недели. Что останется двум взрослым людям? Макароны без масла и чай, заваренный по второму разу?
Сергей недовольно скривился, отодвинул кружку и снисходительно хлопнул ладонью по столешнице, будто разъяснял элементарные вещи капризному ребёнку.
— Ты, как всегда, из ничего трагедию устраиваешь. Сколько женщине в твоём возрасте надо? Сварила суп из куриного набора, запарила гречку — вот тебе нормальная еда на несколько дней. Мужчине, конечно, белок нужен, но и я ради общего будущего могу немного аппетиты поумерить. Зато через пару лет на счёте соберётся приличная сумма. Возьмём хорошую машину с большим багажником, будем к твоим родителям на дачу ездить спокойно, без пересадок и электричек. Нужно уметь отказаться от малого ради серьёзной цели.
— Твоя зарплата на складе — почти двадцать четыре тысячи гривен, — напомнила Надежда, не опуская глаз. — Часть тебе дают наличными, часть приходит на карту. Все эти годы именно на эти деньги мы покупали мясо, обувь, оплачивали ремонт твоей старой машины. Почему вдруг твои заработки стали неприкосновенным резервом, а мои гроши должны закрывать все расходы?
— Потому что в семье должен быть тот, кто думает наперёд. И это я, — резко сказал Сергей, вставая из-за стола и бросая скомканную салфетку прямо в недопитый чай. — Завтра мне рано на смену, так что хватит устраивать ночные разборки. Иди спать. Теперь ты свободная женщина, можешь хоть раз нормально выспаться.
Ночью Надежда почти не сомкнула глаз. Сон приходил короткими обрывками, и в каждом снова гудели заводские вытяжки, мерцали бесконечные стеклянные колбы, а в воздухе висел едкий запах серного ангидрида, от которого в первые годы работы по утрам саднило горло. Окончательно она проснулась ближе к семи — от глухого хлопка входной двери. Сергей ушёл на работу тихо, даже свет в прихожей не включил, словно боялся лишний раз привлечь к себе внимание.
Квартира встретила её густой, неприятной тишиной. Надежда накинула фланелевый халат, прошла на кухню и по привычке потянулась к холодильнику: хотела достать пару яиц и остаток докторской колбасы, чтобы быстро пожарить яичницу на завтрак.
Дверца открылась мягко, почти беззвучно. Внутри загорелась лампочка, высветив идеально чистые белые пластиковые полки.
Надежда застыла, всё ещё держась за ручку. На средней полке одиноко стояла начатая стеклянная банка кислого майонеза, а рядом в треснувшей розетке лежала половинка сморщенной луковицы. Больше в холодильнике не оказалось ничего: ни контейнера со вчерашним пловом, ни куска сыра, ни даже целой пачки сливочного масла.