Илья тем временем вертел в пальцах бумажную салфетку, складывая её то в трубочку, то в гармошку, и явно не собирался разбираться, о чём спорят взрослые. Марина обменялась быстрым взглядом с мужем и принялась резать котлету на маленькие кусочки, будто это требовало особой сосредоточенности.
— Кстати, а фарш ты как готовишь? — не унималась Татьяна Павловна, снова повернувшись ко мне. — В прошлый раз котлеты солоноватые вышли. Андрей, ты же помнишь?
Андрей невнятно качнул головой и торопливо сделал глоток чая, хотя во рту у него ещё был салат. Уши у мужа заметно порозовели. Он потянул ворот свитера в сторону — так он всегда делал, когда ему становилось неловко.
— По-моему, всё было вкусно, — осторожно вставил муж Марины.
— Это потому что вы воспитанные, — отрезала свекровь. — А я своему ребёнку плохого не пожелаю. Андрей с детства привык нормально питаться, я его не абы как кормила.
— Мам, ну давай не надо, — почти шёпотом произнёс Андрей.
— Что именно не надо? — вскинулась она. — Я говорю как есть. Ирина хорошая девочка, никто не спорит. Только опыта у неё маловато. Я ведь помочь пытаюсь. Если бы она хоть иногда спрашивала, как лучше…
Я молча слушала. Улыбалась. В нужных местах кивала. Даже не перебивала. Просто ждала подходящего момента. Дождалась, когда чашки опустели, а последняя котлета исчезла с общего блюда. Тогда спокойно поднялась из-за стола и вышла в прихожую, где на тумбе лежал принесённый мной пакет.
Вернулась я уже с ним.
— Татьяна Павловна, я вам кое-что принесла, — сказала я ровным голосом.
За столом сразу стало тихо. Свекровь приподняла брови, но всё же улыбнулась. Она пока ничего не поняла.
— Ой, Ирина, ну зачем? — протянула она с притворной скромностью. — Ещё и в пакете подарочном. Прямо балуешь меня.
Она развернула пакет и достала оттуда таз.
Обычный пластиковый таз. Синий. Точь-в-точь такой, как тот, в котором неделю назад она полоскала рубашки моего мужа у нас дома.
Улыбка у Татьяны Павловны застыла, а потом медленно исчезла.
— Это что такое? — спросила она уже другим тоном.
— Таз, — ответила я. — Для стирки. Вы ведь любите всё перестирывать заново. Теперь вам будет удобнее. И ещё: Андрей вернёт вам долг. В ближайшее время.
Я произнесла это так спокойно, словно читала вслух строку из банковской выписки. Без нажима, без дрожи, без злости в голосе. Даже лицо, кажется, не изменилось.
Свекровь сначала побледнела, потом резко покраснела. Её взгляд метнулся ко мне, затем к тазу, потом к Андрею.
— Андрей, — выдавила она, — что это сейчас было? Она вообще в себе?
— Мам… — муж заговорил тихо, и я услышала, как у него сорвался голос. — Я действительно должен. Мы с Ириной всё обсудили. Я уже начал возвращать. На этой неделе ты получила двадцать тысяч гривен.
Татьяна Павловна поставила таз прямо на стол. Пальцы у неё подрагивали. Не от растерянности — от бешенства. От того самого, которое годами копится внутри и вырывается наружу, когда привычный порядок внезапно перестаёт работать.
— Как ты посмела… — прошептала она.
Я медленно вдохнула и так же медленно выдохнула. Главное было не сорваться. Не закричать. Потому что крик — это уже слабость. А я не чувствовала себя слабой. Впервые за долгое время я чувствовала, что стою на своём месте.
— А как вы посмели трогать моё бельё? — спросила я негромко. — Вы пришли в мой дом, зашли в мою ванную и при моём пятилетнем сыне показали, что его мать якобы ни с чем не справляется. Вы называете это помощью? Нет. Это унижение. И больше я не позволю вам так со мной обращаться.
После этих слов я поднялась. Взяла Илью за руку. Его ладошка была тёплая, чуть липкая после обеда.
— Мы едем домой, — сказала я. — Татьяна Павловна, таз оставьте себе. Он вам ещё пригодится.
Я пошла в прихожую одеваться. Андрей вышел следом. Уже натягивая пальто, я краем глаза заметила, что муж Марины смотрит на меня почти с уважением. А сама Марина суетливо подливала себе чай, делая вид, будто ничего особенного за столом не произошло.
В такси никто из нас не разговаривал. Илья, уставший после обеда, быстро уснул у меня на руках. За окном тянулись мокрые мартовские улицы — серые дома, лужи у бордюров, грязные островки снега возле остановок. Андрей долго смотрел в стекло, потом достал телефон и открыл банковское приложение.
— Сегодня переведу ей ещё двадцать тысяч гривен, — сказал он. — Остальное распишу по месяцам. Буду отдавать по шесть тысяч.
Я только кивнула.
Дома я уложила Илью, переоделась и вышла на кухню. Андрей сидел за столом и вертел в руках пустую кружку, будто не знал, куда себя деть.
— Она теперь месяц трубку брать не будет, — сказал он. — А может, и два.
— Возьмёт, — ответила я. — Когда поймёт, что это не истерика и не каприз. Это новые правила.
Я развернулась и ушла в спальню. Андрей остался на кухне. В квартире стояла такая тишина, что было слышно, как на подоконнике остывает чайник.
Татьяна Павловна позвонила через три недели. Я к телефону не подошла. Андрей разговаривал с ней в коридоре почти полчаса. Когда вернулся, ничего не объяснил.
А я не стала спрашивать.
А вы бы подарили свекрови тазик?