— Снимай эти занавески, — Тамара Сергеевна остановилась прямо посреди зала и указала на окно так, будто выносила приговор. — Один сплошной сборник пыли. Я свои привезла, приличные.
В руках у меня был её чемодан — тяжёлый, перекошенный, с наполовину отломанным колёсиком. Второй Дмитрий Олегович уже кое-как втащил в прихожую и теперь мялся у двери, не понимая, куда пристроить третий.
Три чемодана. Две картонные коробки. И свекровь, которая стягивала пальто с таким видом, словно вернулась в собственную квартиру после долгой дороги.
Только дом был не её. Дом принадлежал мне.
Я прекрасно знала это все тринадцать лет. И все тринадцать лет предпочитала молчать.
Артём стоял у стены, прислонившись плечом к косяку, и упорно не смотрел ни в мою сторону, ни на мать. Он тёр ладонью шею — жест, который я начала ненавидеть уже на четвёртом году нашей семейной жизни. Стоило возникнуть моменту, когда требовалось произнести матери твёрдое «нет», Артём сразу начинал тереть шею. А потом просто молчал.
Но я, пожалуй, слишком забегаю вперёд. Чтобы стало понятно, почему я в итоге поступила именно так, надо вернуться к самому началу. К тому маю, когда всё ещё казалось лёгким и понятным.
Мы поженились в две тысячи тринадцатом году. Мне тогда исполнилось тридцать пять, Артёму было тридцать три. Брак поздний, и я воспринимала его почти как награду. Артём не пил, трудился инженером на предприятии, где выпускали вентиляционные системы, по субботам возился во дворе с машиной, а вечерами мог поставить вариться макароны, пока я в аптеке дочитывала рецептуры и закрывала смену. Обычный, надёжный мужчина. Таких, как мне тогда казалось, ещё поискать.
Дом я приобрела за два года до свадьбы. Деньги появились после продажи маминой квартиры. Мама перебралась к своей сестре в Киев и сказала мне: «Оксана, вкладывайся в жильё сейчас, пока цены совсем не улетели». Я её послушала. Нашла дом недалеко от города: отдельный, кирпичный, с небольшим участком и гаражом. Стоил он два миллиона двести тысяч гривен. Оформила документы на себя. И рассчиталась сама, до последней гривны.
Артём об этом знал с первого дня. Его всё устраивало: после свадьбы он переехал ко мне, прибил полочку в ванной, посадил возле забора яблоню и зажил спокойно. Только матери он так и не сказал, на кого записан дом.
Однажды я спросила почему. Он пожал плечами и ответил:
— А зачем лишний раз? Мама расстроится.
Тогда я не стала развивать разговор. Подумала: ну и что с того? Живём-то мы здесь, дом стоит, документы лежат в ящике комода.
В июне, спустя месяц после свадьбы, Тамара Сергеевна приехала «на недельку — посмотреть, как вы тут устроились». Она была высокой, плотной, с громким командным голосом и двумя золотыми кольцами на пальцах. Камни на них вспыхивали при каждом движении руки. А руки у неё вообще не умели оставаться без дела: она трогала занавески, проводила пальцем по подоконнику, проверяя пыль, распахивала холодильник и хмуро бросала:
— У вас тут что, шаром покати?
Та самая «неделька» незаметно превратилась в целый месяц.
За эти тридцать дней мой дом стал похож на выставочный павильон, где каждый предмет обязан был пройти строгую проверку. Тамара Сергеевна обходила комнаты, заглядывала в шкафы, щупала постельное бельё, приподнимала покрывала.
— Кастрюли у тебя какие-то хлипкие. Я Артёму с детства в чугуне готовила, вот там борщ получался как борщ.
— Зачем на диване столько подушек? Только пыль собирают. Потом аллергия начнётся.
— Забор покрасить руки не доходят? Или тебе всё равно, как со стороны дом выглядит?
Минимум три замечания в день. Я даже завела заметку в телефоне — стало любопытно, сколько их набежит. Рекордом стали одиннадцать претензий за одну субботу. В тот день свекровь нашла маленькое пятно плесени в углу ванной и почти сорок минут объясняла мне, как надо проветривать помещение. Разумеется, с примерами из собственной жизни. И с длинным рассказом о соседке, у которой «потолок весь пошёл цветами, потому что старших слушать не хотела».
Я терпела. Артём был моим первым мужем. Мне было уже тридцать пять, не двадцать. За спиной остались съёмные комнаты, мамина болезнь, ночные дежурства в аптеке. Я боялась: начну спорить со свекровью — потеряю Артёма. А мужем он был хорошим. Почти во всём. Кроме одного: он не умел отказывать собственной матери.
На тридцатый день моё терпение закончилось.
— Поговори с мамой, — сказала я. — Или это сделаю я.
Артём поднял на меня глаза. Его ладонь тут же потянулась к шее.
— Оксан, ну она же мать. Ей одной тяжело. Скоро уедет.
Тамара Сергеевна действительно уехала через три дня. Но перед отъездом всё-таки успела оставить след. Она расставила все специи на кухне по алфавиту, перенесла микроволновку ближе к окну, потому что «у стены техника перегревается», а потом в прихожей сказала Артёму — при мне, глядя прямо мне в лицо:
— Ты за ней присматривай. Хозяйка она, конечно, слабенькая.
Я стояла у дверей и слышала каждое слово. В руках было кухонное полотенце. Я скрутила его в тугой жгут и сжала так сильно, что ногти больно впились в ладонь.
И всё равно промолчала. Тогда мне ещё казалось: не стоит устраивать скандал из-за переставленных баночек со специями.
В две тысячи четырнадцатом родилась София. Тамара Сергеевна узнала об этом и уже на следующий день появилась у нас. Конечно же, с чемоданом.
— С ребёнком помогу, — объявила она.
Помощь выглядела своеобразно: свекровь сидела в кресле, держала Софию на руках, слегка покачивала её и раздавала распоряжения. А я исполняла.
— Пелёнки проглаживай с обеих сторон.
— Купать ровно семь минут. Не больше.
— К груди прикладывай по часам. Я Артёма так кормила, и ничего, вырос нормальным человеком.
Она пробыла у нас две недели. Потом уехала. И с тех пор начала приезжать трижды в месяц. Без предупреждений. Утром в субботу звенит калитка — и на пороге уже стоит свекровь с сумкой, где банки варенья соседствуют с новой порцией наставлений.
Каждый такой визит длился не меньше шести часов. Приезжала в девять утра, уезжала примерно к трём. Иногда засиживалась до вечера. За это время я должна была приготовить обед, навести порядок, выслушать всё, что ей хотелось сказать, и при этом улыбаться. Обед признавался только полноценный, из трёх блюд: суп и горячее должны были стоять на столе обязательно.