Он достал из-под своего кресла ещё три страницы, выровнял их края, бережно сложил стопкой и протянул мне. Лишь коротко кивнул и снова опустился на место.
Женщина, сидевшая с дочерью, подняла лист, застрявший у неё под ногами, и передала его через проход. Девочка не отрывала от Артёма огромных, испуганно-любопытных глаз.
Марина уже оказалась рядом. Она присела, помогая мне защёлкнуть чемодан.
— Наталья Игоревна, — произнесла она почти шёпотом, так, чтобы слышала только я. — Я сейчас сообщу командиру. Тут уже статья.
— Подожди, Марина.
Я поставила чемодан посреди прохода и медленно выпрямилась. Папка оставалась у меня в руках. Логотип был развёрнут прямо к Артёму, но он, разумеется, смотрел не на него. Он смотрел на меня. С той же кривой ухмылкой — вялой, самодовольной, привычной для человека, которому слишком долго всё сходило с рук.
Двадцать два года.
Двести восемьдесят человек, которые каждый день в половине шестого утра заходят в цех. Надевают перчатки, колпаки, фартуки. Моют, нарезают, варят, фасуют, раскладывают еду по лоткам для пассажиров таких рейсов. Сорок шесть тысяч порций за месяц. Каждая — по моим технологическим картам. По моим нормам. По моим требованиям. Девять лет я отвечаю за это производство, и за все эти годы санитарный контроль ни разу не предъявил нам серьёзной претензии.
А теперь какой-то мальчик с золотой цепью, купленной отцом, разбрасывает мои бумаги по полу и называет меня нищебродкой.
— Артём, — сказала я спокойно. Не громко, но в салоне услышали все. В бизнес-классе не нужно кричать, чтобы каждое слово долетело до адресата. — Вы понимаете, что именно сейчас бросили на пол?
Он равнодушно повёл плечом.
— Это документы компании, которая обеспечивает питание на каждом рейсе этой авиалинии. Тот лоток, который вам принесут через пару часов, — это мой цех. Мои сотрудники. Моя ответственность. Видите этот знак? — я повернула папку так, чтобы логотип оказался у него перед глазами. — Он будет на вашем ужине. На салфетке. На стаканчике. На упаковке.
Артём моргнул. Впервые за всё время на его лице что-то изменилось. Не стыд, нет. Скорее растерянность. Так выглядит человек, который внезапно понял, что ошибся в расстановке сил, но ещё не успел сообразить, насколько серьёзно.
— Я не вешаю на себя ценники, — продолжила я. — Не обвешиваюсь золотом. Не называю фамилию отца, чтобы получить место у иллюминатора. Мне это не требуется. У меня есть собственное имя. Марина его знает. Половина экипажа знает. И авиакомпания знает уже девять лет.
В салоне стало так тихо, что был слышен слабый гул вентиляции.
— А что вижу я, когда смотрю на вас? Двадцать три ресторана вашего отца. Именно его, не ваши. Кроссовки за сорок восемь тысяч гривен, которые заработали не вы. Золотую карту лояльности, за которую платили не вы. И воспитание, цена которому — ровно ноль гривен.
Мужчина с газетой негромко кашлянул. Почти незаметно, но мне этого хватило: он был на моей стороне. Через два ряда пожилая пассажирка молча кивнула.
— Вы только что повредили чужое имущество на борту воздушного судна, — сказала я. — Оскорбили пассажира при свидетелях: слово «нищебродка» слышали минимум семь человек. Дважды проигнорировали требование бортпроводника: вас просили пристегнуться и занять место, а вы поднялись и бросили чемодан. Этого достаточно для снятия с рейса по сто седьмой статье Воздушного кодекса Украины.
У него дёрнулось левое веко.
— Вы просто пугаете, — произнёс он, но голос уже изменился. Пропала прежняя хозяйская уверенность, осталась тонкая, нервная нотка.
— Марина, — сказала я, даже не оборачиваясь. — Доложи, пожалуйста.
— Уже доложила, — ответила она. — Виктор Сергеевич в курсе.
Дверь кабины пилотов открылась. В салон вышел Виктор Сергеевич — я летала с ним уже четыре года. Высокий, седой, широкоплечий, с тяжёлым спокойным лицом человека, которого трудно вывести из равновесия. Он одним взглядом оценил обстановку: чемодан в проходе, бумаги, которые ещё не все успели собрать, я с папкой в руках, Артём — побледневший, с подрагивающим веком.
— Наталья Игоревна, — сказал он ровно. — Добрый вечер. Мне сообщили, что произошло. От лица экипажа приношу извинения. Мы должны были вмешаться раньше.
Затем он повернулся к Артёму. Не сразу. Сначала выдержал короткую паузу, и эта секунда прозвучала громче любого окрика.
— Молодой человек. Я Виктор Сергеевич, старший пилот. Лётный стаж — двадцать два года. На основании статьи сто седьмой Воздушного кодекса Украины я принимаю решение снять вас с рейса за нарушение правил поведения на борту, порчу имущества пассажира и невыполнение законных требований бортпроводника. Сейчас подойдёт транспортная полиция. Соберите ваши вещи.
Артём стал белым, будто из него разом выкачали всю кровь.
— Вы не имеете права. Мой отец…
— Ваш отец на этом рейсе не летит, — спокойно перебил Виктор Сергеевич. — Вещи, пожалуйста.
— Я сейчас позвоню! Я вас всех…
— Позвоните, — кивнул Виктор Сергеевич. — После того как покинете борт.
Артём перевёл взгляд на Марину. Она стояла прямо, с руками за спиной и непроницаемым лицом. Потом он посмотрел на мужчину с газетой.
