Мы возились с ремонтом своими силами — после работы, по вечерам, и почти каждые выходные. Обои клеили вдвоём: я упрямо выбрала рисунок с цветами, а Дмитрий, хоть и бурчал, что это «уж совсем деревенщина», в итоге махнул рукой и согласился. Потом мы белили потолки, мучились с плиткой в ванной, спорили из-за каждой мелочи и всё равно делали дальше.
Как-то раз Дмитрий неловко задел банку с краской, и та грохнулась прямо на линолеум. До самой полуночи мы ползали по полу с тряпками, оттирая пятно ацетоном, пока от едкого запаха не начинало мутить. А потом просто сели рядом, выжатые до последней капли. Дмитрий посмотрел на этот измученный пол и вдруг тихо сказал:
— Знаешь, Марин, пусть у нас не будет ни нормальной мебели, ни денег, ни занавесок… зато вот этот пол у нас точно есть. Мы его сами отдраили. Значит, он уже наш.
Тогда я прыснула со смеху, но его слова почему-то врезались в память навсегда.
До сих пор, если закрыть глаза, я могу вспомнить тот запах свежей краски и собственное волнение, когда впервые после ремонта переступила порог кухни. Кухонька была смешная — всего четыре с половиной квадратных метра, — но я огляделась и с полной серьёзностью заявила:
— Это самая прекрасная кухня на свете.
Дмитрий подошёл сзади, обнял меня за талию и, касаясь губами уха, прошептал:
— Просто ты у меня маленькая, вот тебе всё и кажется просторным.
— Дурак, — сказала я, но без всякой злости.
— Хозяйка, — ответил он.
С тех пор так и осталось.
Я выложила яичницу на тарелку — ту самую, с тонкой трещинкой по краю, — и опустилась на стул. Стол тоже был из нашей прежней жизни: старый, бабушкин, с тяжёлыми дубовыми ножками и круглыми следами от горячих чашек, которые уже ничем нельзя было вывести. Но главным его знаком была не старость. Через всю столешницу, наискось, тянулась глубокая царапина.
Я провела по ней кончиком пальца — и меня будто обожгло воспоминанием.
Тогда случилась наша первая по-настоящему страшная ссора. Сейчас уже и не скажу, из-за чего всё началось. Какая-то ерунда, усталость, ревность, накопившееся раздражение. Кажется, я приревновала Дмитрия к женщине с работы, а он сорвался в ответ. Мы кричали так, что потом оба почти не могли говорить. Я рыдала. Он метался по тесной кухне, как зверь в клетке, жадно хватая воздух.
И вдруг схватил со стола хлебный нож и со всей силы провёл им по дубовой поверхности.
Я окаменела. Дмитрий тоже застыл.
Мы оба смотрели на светлую рану, прорезавшую тёмное дерево, и тяжело дышали, словно только что пробежали огромную дистанцию.
Он первым нарушил молчание:
— Ну вот. Теперь это навсегда.
Я опустилась на табуретку и разрыдалась ещё сильнее. Дмитрий подошёл, присел передо мной на корточки и прижался лбом к моим коленям.
— Прости, — едва слышно сказал он. — Я идиот. Просто идиот.
— Не просто идиот, — всхлипывала я, гладя его по волосам. — Ты псих.
— Согласен, — выдохнул он. — Псих, идиот и хулиган. Но я люблю тебя. Так люблю, что иногда сам не понимаю, куда это всё девать.
На следующее утро мы ели за этим столом остывшую яичницу. Царапина лежала между нами, будто черта. Но уже не разделяла нас. Новый стол мы так и не купили. Эта отметина осталась напоминанием: мы однажды подошли слишком близко к краю — и всё-таки сумели отступить.
Годы шли, а кухня жила вместе с нами. Здесь мы встречали ранние рассветы и задерживались допоздна, когда за окном гас день. Именно тут я впервые поняла, что беременна: стояла у плиты, переворачивала оладьи, и меня внезапно замутило. Дмитрий перепугался, уже хотел звонить в скорую, а я всё поняла раньше любых слов. Потом были две полоски на тесте.
Он подхватил меня и закружил по кухне, едва не сбивая локтями посуду с полок, и кричал:
— Я буду отцом! У нас появится маленький человек!
Снизу тут же застучали по батарее. Дом был старый, стены тонкие, и соседи всегда узнавали о наших радостях почти одновременно с нами.
Здесь же мы до хрипоты спорили, как назвать сына. Дмитрий хотел Максима — в честь своего деда. Я стояла на имени Егор, в память о прадеде-фронтовике. Мы препирались долго, упрямо, почти торжественно, а потом решили бросить монетку. Выпал Егор.
Дмитрий принял поражение великодушно и даже улыбнулся:
— Хорошее имя. Сильное. Егор Ветров. Звучит как капитан.
А в день, когда Егор появился на свет, Дмитрий вдруг расплакался.
