— Поезжайте отдыхать, Алина Викторовна, — добавил нотариус уже мягче. — Бумаги никуда не денутся. Всё остальное спокойно оформите, когда вернётесь.
На улицу они вышли будто из другого воздуха. Солнце било в глаза, у тротуара важно расхаживали голуби, где-то за поворотом звякнул трамвай.
— Алин, — Дарья заговорила непривычно тихо. — Ты вообще понимаешь, что сейчас произошло?
Алина понимала. Очень ясно понимала. У неё появлялась квартира. Своя. Не совместная с Максимом, не принадлежащая его матери, не временная, не чужая, не «пока поживёте». Её собственное место. То, чего у неё не было никогда.
В сумке завибрировал телефон. На экране высветилось имя Максима. Алина несколько секунд смотрела на звонок, потом молча убрала телефон обратно.
— Нам нужно в аэропорт, — сказала она Дарье. — Пора ехать.
Дарья вдруг схватила её за ладонь и рассмеялась так звонко, что обернулись прохожие. И Алина тоже засмеялась — неожиданно для самой себя, легко, почти по-девичьи, впервые за долгие месяцы, а может, и годы.
Но самое важное ещё ждало впереди. Максим пока ни о чём не догадывался. И Ирина Павловна — тоже.
Море Алина увидела только на следующий день.
Первые сутки растворились в дороге, оформлении номера, долгом душе и ужине возле воды. Они с Дарьей сидели за столиком под тентом, ели блюдо с креветками, запивали его прохладным белым вином, и в какой-то момент Алина поймала странное ощущение: она ни о чём не думает. Ни о Максиме. Ни об Ирине Павловне. Ни о завещании. Ни о квартире. Она просто сидит. Просто дышит. Просто существует в этом вечере — тёплом, солёном, незнакомом и при этом удивительно родном.
— Когда ты в последний раз вот так спокойно сидела? — спросила Дарья, не отрывая взгляда от воды.
Алина попыталась вспомнить и не смогла.
— Не знаю.
— Вот и ответ.
Больше они к этому разговору не возвращались.
Телефон Алина включала один раз в сутки — утром и совсем ненадолго. Сообщений от Максима становилось всё больше. Сначала короткие и сухие. Потом обиженные. Потом опять сдержанные, почти официальные. Ирина Павловна написала только однажды, зато длинным полотном, заглавными буквами и почти без знаков препинания. Алина дочитала примерно до середины, закрыла переписку и больше к ней не возвращалась.
На пятый день пришло новое сообщение. Номер был незнакомый, но стиль выдавал автора с головой: фразы слишком выровненные, слишком правильные, слишком не похожие на Максима. Значит, Ирина Павловна диктовала.
«Максим очень переживает. Ты рушишь семью. Подумай, что скажут люди».
Алина положила телефон экраном вниз и посмотрела на море. Волна подкатилась к берегу, тихо рассыпалась по песку и отступила, оставив после себя тонкую белую полоску пены.
Что скажут люди.
Семь лет она жила с этой мыслью. Семь лет подгоняла себя под удобную форму — мягкую, молчаливую, правильную, терпеливую. И всё равно оказывалась недостаточно хорошей. Всегда находился новый повод: суп не такой, платье не то, подруга неподходящая, поездка лишняя, слово сказано не вовремя, молчание тоже какое-то неправильное.
В тот же день она сама написала Максиму. Всего одну фразу: «Когда я вернусь, нам нужно поговорить. По-настоящему».
Ответ пришёл только через час.
«Хорошо».
Одно слово. Алина долго смотрела на него и не могла понять, чего в нём больше — готовности или испуга.
Домой она вернулась в воскресенье вечером. Загоревшая, с лёгким чемоданом и с такой ясностью внутри, какой не чувствовала очень давно. Дарья довезла её до подъезда, крепко обняла на прощание и ничего лишнего не сказала.
— Ты знаешь, где меня искать, — только и произнесла она.
— Знаю, — ответила Алина.
Квартира встретила её тишиной. Максим был дома. Он сидел на кухне с чашкой чая, и по его напряжённой позе сразу было видно: он ждал разговора. Наверняка прокручивал его заранее. Подбирал аргументы. Расставлял фразы в нужном порядке.
Алина оставила чемодан в коридоре, прошла на кухню и села напротив него.
— Максим, — сказала она спокойно, — я хочу развестись.
Он не вздрогнул, не вскочил, не стал возмущаться. Только пальцы чуть сильнее обхватили чашку.
— Это из-за мамы, — произнёс он. Не спросил. Утвердил.
— Не только. Из-за нас тоже.
— Что значит — из-за нас? Мы же нормально жили.
— Нормально, — повторила Алина, словно пробуя это слово на вкус. — Именно. Не счастливо. Не близко. Не честно. Просто нормально. Ты ни разу не был на моей стороне, Максим. За все семь лет — ни одного раза.
Он промолчал и опустил взгляд в чай.
— Мама…
— Я сейчас говорю не о твоей маме, — перебила она без злости. — Я говорю о тебе. О том, что каждый раз, когда нужно было выбрать, ты выбирал. И этим выбором была не я.
Слова давались ей легко. Без крика, без рыданий, без дрожи в голосе. Всё, что можно было выплакать, она уже выплакала раньше — ночами, пока Максим спал рядом и даже не догадывался. Теперь внутри осталась только спокойная прозрачность. Холодная, ровная, как море ранним утром.
— Ты кого-то встретила? — неожиданно спросил он.
Алина посмотрела на него почти с изумлением.
— Нет. Я просто наконец встретилась с собой.
Он не понял. Это было видно по лицу. И его непонимание стало ещё одним ответом.
Ирина Павловна узнала обо всём на следующий день. Она явилась к обеду — раскрасневшаяся, запыхавшаяся, с плотно сжатыми губами и в нарядной кофте, будто пришла не на разговор, а на заседание суда, где собиралась произвести впечатление на присяжных.
— Значит, бросаешь моего сына, — заявила она прямо в прихожей.
— Мы расстаёмся, — ровно ответила Алина. — Это общее решение.
— Общее! — Ирина Павловна всплеснула руками и повернулась к сыну. — Максим, ты слышал? Она говорит — общее!
Максим стоял у стены с таким видом, будто мечтал исчезнуть. Если не из квартиры, то хотя бы из этого города. А лучше — из этой реальности.
— Мам, не начинай…
— Что значит не начинай? Она семь лет жила в нашей семье, мы её приняли, а теперь она…
— Ирина Павловна, — Алина подняла руку.
Жест был настолько спокойным и окончательным, что свекровь осеклась на полуслове.
— Квартира приобреталась пополам: на мои деньги и на деньги Максима, — продолжила Алина. — Я готова выплатить ему его часть. Юридические детали я уже уточнила.
Вот теперь Ирина Павловна замолчала по-настоящему.
Деньги она понимала куда лучше, чем чувства.
— Откуда у тебя… — начала она, но не договорила.
— Это касается только меня.
О наследстве Алина не сказала ни слова. Оно было её. Только её. И она не собиралась выкладывать это здесь, сейчас, перед женщиной, которая семь лет обращалась с чужим так, будто оно по праву принадлежало ей.
Максим съехал спустя две недели. Без истерик, без громких обвинений, без хлопанья дверями. Просто сложил вещи, вызвал машину и уехал к матери. Уже на пороге он остановился и обернулся.
— Алин, ты точно этого хочешь?
— Да, — ответила она. — Точно.
Он кивнул. В его лице мелькнуло что-то похожее на облегчение, и, пожалуй, это было самым честным, что случалось между ними за последние годы.
Первый вечер в одиночестве оказался странным. Алина ходила из комнаты в комнату, переставляла мелочи, убирала всё, что напоминало о нём: чашку с надписью «Лучший муж», бритву с полки в ванной и пульт от телевизора, который Максим почему-то всегда прятал под подушку.