Нужно было через суд включать дом и землю в состав наследства, а заодно подтверждать, что наследство я фактически приняла.
Для родни эта юридическая заминка прозвучала как сигнал к наступлению. Стоило им узнать, что нотариус отказалась оформлять документы, как они сразу оживились и будто почувствовали почву под ногами.
— Вот видишь! Я же тебе сразу говорила! — с победными нотками выдала Людмила во время очередного звонка.
Она даже не пыталась нормально скрыть удовольствие.
— Если бумаги древние, границы непонятные, значит, еще большой вопрос, чья вообще была эта земля. Может, она и вовсе общинная или государственная.
Потом ее голос стал тише, мягче, почти наставительным, как будто она решила поговорить со мной «по-хорошему»:
— Ольга, ты сама подумай. Ты в городе живешь, у тебя всё есть. Зачем тебе этот деревенский дом? Одни хлопоты, налоги, ремонты, траты. А нам, родственникам, он сейчас действительно пригодился бы. У меня зять без работы сидит, хоть огород был бы где посадить.
Следом за Людмилой подтянулись и другие «заинтересованные» родственники — те самые, кто при жизни бабушки не находил ни минуты, чтобы хотя бы раз в год позвонить ей на день рождения.
Их тянуло туда вовсе не из-за старого крыльца, которое скрипело с моего детства. Не из-за памяти о семье. Не из-за теплых воспоминаний о Наталье Петровне.
Их разбудило одно короткое слово — «наследство».
Есть люди, на которых оно действует сильнее сирены. В них сразу просыпается что-то жадное, древнее, хищное. Они вдруг решили, что раз документы оформлены не идеально, значит, завещание можно поставить под сомнение, а имущество — разорвать на куски и поделить.
Я могла бы не выдержать.
Могла бы сорваться и кричать в трубку, напоминая каждому из них, кто возил Наталью Петровну по кардиологам, кто искал и покупал дорогие лекарства, кто сидел рядом с ней в больничных коридорах. Кто оплатил похороны, памятник и все эти тяжелые, унизительно-практичные расходы, о которых никто из «родни» даже не спросил.
Но я не стала ничего доказывать криком.
Боль внутри меня постепенно застыла и превратилась в холодную, собранную злость. Не истеричную, не громкую — деловую.
В этой ситуации эмоции уже ничего не решали. Нужны были не слезы, а документы. Не обвинения, а нормы закона.
Я просто перестала брать их звонки.
И начала собирать свою защиту по листочку, по квитанции, по каждому мелкому доказательству. В старую пластиковую папку легло всё, что могло иметь значение: завещание, свидетельство о смерти, пожелтевшие планы БТИ, архивные выписки на земельный участок.
Но главным доказательством оказались даже не эти бумаги.
Моим настоящим щитом стали чеки и квитанции.
Оплата электроэнергии с моего банковского счета. Договор на вывоз твердых бытовых отходов, оформленный на мое имя сразу после похорон. Чеки из строительного магазина за доски, которыми я латала покосившийся забор. Квитанция за вспашку участка трактором.
На языке юристов всё это называлось сухо и безжизненно: доказательства фактического принятия наследства в соответствии с нормами Гражданского кодекса Украины.
А по-человечески это была моя жизнь, мои силы, мои деньги и моя любовь, оставленные в этом доме, в этой земле, в этих старых стенах.
Я обратилась к адвокату, и вместе мы подготовили исковое заявление.
Формальным ответчиком указали местный совет, а родственников суд привлек к делу как третьих лиц. В иске мы просили включить имущество в наследственную массу, установить факт принятия мной наследства и признать за мной право собственности на бабушкину половину жилого дома и на весь земельный участок в порядке наследования по завещанию.
Оставалось только дождаться первого судебного заседания.