Запах потемневших деревянных стен, старой мастики, давно впитавшейся в половицы, и высушенной мяты, связанной в пучки на веранде, казался мне почти вечным. Будто он переживет и этот дом, и всех, кто когда-либо в нем жил.
Я устроилась на просевшем диване в самой большой комнате и слушала тишину. Хотя тишиной это уже трудно было назвать — скорее тем, что осталось вместо прежней жизни.
За толстой перегородкой, делившей дом на две равные половины, тяжело и неторопливо передвигалась Валентина Сергеевна. У нее был отдельный вход, собственная калитка, свой уклад и свои пожелтевшие документы, подтверждающие право на ее часть дома.
Такое соседство всегда было утешением для Натальи Петровны, моей бабушки. С одной стороны, под старость она вроде бы не оставалась совсем одна. С другой — на своей половине чувствовала себя полной хозяйкой.
Теперь это глухое шарканье за стеной было единственным признаком, что дом еще не стал окончательно пустым вместе с ее уходом.
Нет, дом не умер. Но та половина, где жила бабушка, словно застыла и ждала.
На этой стороне, которая теперь должна была перейти ко мне, время будто остановилось. Само слово «моя» пока звучало непривычно. Его еще нужно было принять, привыкнуть к нему, ощутить его вес и ответственность.
Мне сорок лет.
В таком возрасте детская вера в нерушимую силу родства обычно уже не выдерживает столкновения с обычной взрослой жизнью. Все красивые представления о «своих людях» растворяются, а на дне остается жесткая правда: кто действительно сядет рядом с тобой у больничной койки, а кто вспомнит о тебе только тогда, когда появится что делить.
После похорон Натальи Петровны я не стала созывать многочисленную родню. Не было шумных поминок с длинным столом, десятками почти чужих лиц, какими-то троюродными племянниками, двоюродными родственницами и людьми, которых сама бабушка не видела годами.
Я просто выстояла службу, без слов бросила в могилу горсть земли, а уже на следующий день приехала сюда, в село.
Переоделась в старые вылинявшие спортивные штаны, набрала ведро воды и принялась отмывать полы.
Для меня это место никогда не было просто недвижимостью или строчкой в документах. Здесь, между стенами старого дома и садом, осталось мое детство. Под разросшейся яблоней-антоновкой я когда-то пряталась от своих тогда еще маленьких городских бед.
Здесь ладони Натальи Петровны всегда пахли свежим дрожжевым тестом и влажной землей после огорода.
Я не могла оставить все это разрушаться само по себе. Поэтому приезжала каждые выходные. Выносила ненужный хлам, с тяжелым чувством выбрасывала из тумбочки просроченные лекарства, перебирала в погребе пыльные банки и старые запасы.
Почти сразу я сходила в энергосбыт, переоформила лицевой счет на себя и начала оплачивать электричество.
Когда снег окончательно сошел, я попросила местного соседа скосить заросший бурьян. Потом сама, натерев ладони до мозолей, перекопала грядки и посадила зелень, редиску, морковь.
Земля не прощает пустоты и равнодушия. Старый деревянный дом — тоже. Если по нему перестают ходить хозяйские шаги и половицы больше не скрипят под живым весом, он начинает тихо портиться изнутри.
Я не могла допустить, чтобы он сгнил.
Бабушка оставила завещание — простое, понятное и составленное при ясном уме.