С каждым разом Сергей всё быстрее загонял это чувство куда-то внутрь. Удобнее было не думать. Проще — делать вид, что ничего особенного не происходит.
Однажды, в разгар зимней сессии, отец появился у общежития в самый неподходящий момент. Сергей как раз стоял у крыльца с ребятами, смеялся над чьей-то шуткой, когда заметил знакомую фигуру. Отец шёл к нему по утоптанному снегу, осторожно переставляя ноги, и держал перед собой пакет. На голове у него была старая ушанка, из-под которой выбивались редкие седые волосы. Лицо светилось робкой радостью.
Сергей похолодел. Всё внутри мгновенно сжалось.
Друзья тоже обернулись. Разговор оборвался. Несколько пар глаз уставились на неуклюжего, явно растерянного пожилого мужчину.
— С-се-серёжа… — начал отец, уже протягивая пакет.
Сергей резко шагнул вперёд и сказал нарочито громко, почти официально:
— Здравствуйте. Вы, наверное, меня с кем-то перепутали. Я Сергей, но мы, кажется, не знакомы. Вам что-то подсказать?
Отец застыл так, будто его ударили. Он смотрел прямо на сына, и за одну секунду в его глазах погасло всё: улыбка, надежда, радость от встречи. Осталась только немая боль — такая, какая бывает у животного, которое ранили и которое ещё не понимает, за что.
Он понял.
Медленно, очень медленно кивнул. Поставил пакет на снег у ступеней и, не произнеся больше ни звука, повернулся. Потом пошёл прочь по белой аллее, всё так же осторожно, чуть сутулясь, словно вдруг стал ещё старше.
Сергей смотрел ему вслед. В груди что-то рвалось, кричало, требовало броситься за ним, окликнуть, сказать: «Папа, стой!» Но ноги будто вросли в землю. Он не двинулся.
— Это кто был? — тихо спросил кто-то из компании.
Сергей пожал плечами.
— Да так… какой-то мужчина. Ошибся.
Пакет с котлетами и яблоками остался у крыльца. Сергей так и не наклонился за ним.
После окончания института его взяли в хорошее архитектурное бюро. Не сразу, но довольно быстро Сергей стал там своим: чертил, проектировал жилые кварталы, торговые здания, участвовал в крупных заказах. Начальство его хвалило, коллеги уважали, клиенты запоминали. Он снял небольшую студию в новом доме, обставил её в современном стиле, позже купил себе машину немецкой сборки.
Жизнь постепенно становилась именно такой, о какой он мечтал: ровной, красивой, правильной, без прошлого, которого хотелось стыдиться.
Женщины замечали его. Сергей это видел и принимал как должное. Из всех он остановился на Ирине — эффектной стилистке, лёгкой в общении, ухоженной до мелочей, всегда одетой так, будто только что вышла со съёмки. Она не расспрашивала о его детстве, не лезла в старые раны, не знала ни про барак, ни про отцовское заикание, ни про пакеты с домашней едой у общежития.
Они вместе ходили на выставки, ужинали в модных заведениях, обсуждали поездки, ремонт, карьеру, возможную свадьбу. Сергейу нравилось, что рядом с Ириной он выглядел тем человеком, которым хотел быть.
Отцу он стал звонить всё реже. Сначала — примерно раз в месяц. Потом между звонками проходило по два, а то и по три месяца. Разговоры были короткими и почти одинаковыми.
— Пап, как дела?
— Н-ничего. Р-работаю п-помаленьку.
— Может, тебе денег привезти?
— Н-не н-надо. У м-меня всё е-есть. Т-ты с-сам с-себя б-береги.
— Хорошо. Пока, пап.
И Сергей нажимал отбой с облегчением, хотя сам себе в этом не признавался. Ему было тяжело слышать, как отец с усилием проталкивает каждое слово, спотыкаясь на слогах. Этот голос возвращал его туда, откуда он так упорно выбирался. К бедности, к стыду, к школьным насмешкам, к тому дню у общежития.
Бывало, он по несколько недель вовсе не вспоминал об отце. Успех укрывал его мягко и плотно, как тёплое одеяло: работа, встречи, планы, Ирину нужно отвезти, проект сдать, костюм забрать из химчистки.
Но иногда ночью приходил один и тот же сон. Сергей снова был маленьким. Он сидел у отца на плечах, держался за его голову, а вокруг тянулся луг, залитый солнцем, весь в цветах. Отец ничего не говорил — просто шёл и улыбался. Во сне Сергей чувствовал себя счастливым и защищённым. А просыпался с тяжестью под рёбрами. К утру, как правило, и это ощущение стиралось.
Однажды прямо в офис ему позвонили. Номер был незнакомый. В трубке послышался хрипловатый голос пожилой женщины.
— Сергей Алексеевич? Это Валентина Павловна, соседка вашего отца. Вы уж извините, что тревожу… Алексей Сергеевич в больницу попал. Инсульт у него был. Сейчас выписали, только одному ему дома нельзя. Уход нужен постоянный. Его определили в дом престарелых. Может, вы бы приехали, навестили…
Сергей молча записал адрес. После разговора он ещё долго сидел перед монитором, не видя ни чертежей, ни цифр, ни писем. Потом закрыл ноутбук и вызвал такси.
Дом престарелых оказался за городом. Серое бетонное здание с облупившимися стенами, редкие хилые кусты вдоль дорожки, грязноватый снег у входа. Внутри пахло лекарствами, варёной кашей и чем-то тяжёлым, больничным. На вахте дремала женщина в вязаной кофте. Сергей назвал фамилию. Она даже не стала ничего уточнять — только махнула рукой в сторону лестницы.
— Второй этаж. Палата у окна.
Отец лежал в общей комнате на шесть коек. Сергей сначала не понял, что это он. На кровати у окна лежал маленький сухой старик с впалыми щеками и острыми скулами. Левая рука безжизненно лежала поверх одеяла, правая нервно перебирала край простыни. Волосы, совсем седые, прилипли к вискам. Из распахнутого ворота больничной рубашки торчала тонкая бледная шея, сухожилия на ней натянулись, как верёвки.
Только глаза остались теми же. Серые. Ясные. Узнающие.
Увидев сына, отец вздрогнул и попытался приподняться. Но тело не послушалось, его повело вбок.
— П-п-пришёл… — с невероятным трудом выговорил он.
Теперь заикание стало почти мучительным. Каждое слово будто давалось ему через боль.
Сергей сел на стул возле кровати.
— Здравствуй, пап.
Отец смотрел на него снизу вверх, и глаза у него блестели. В этом взгляде было не требование, не укор, не обида. Скорее стыд — будто он извинялся перед сыном за собственную беспомощность, за эту палату, за запах лекарств, за то, что Сергейу пришлось увидеть его таким.
— Т-ты к-красивый, — сказал отец, слабо улыбнувшись. — С-совсем в-взрослый. Н-настоящий ч-человек.
У Сергея перехватило горло. Он не находил слов. Спросил что-то про врачей, про лекарства, про питание, не холодно ли у окна, не мешают ли соседи по палате. Отец отвечал коротко, почти шёпотом, словно берёг силы.
Вскоре в палату вошла молодая полная медсестра с быстрыми глазами и добрым, немного усталым лицом.
— О, так это вы, Сергей Алексеевич! — оживилась она. — А мы вас всё ждали. Ваш папа про вас столько рассказывал! Настоящий герой у нас. Правда, понять его сначала было трудно, заикается сильно, но мы уже привыкли. А ещё он тетрадку свою всё пишет и пишет.
Сергей насторожился.
— Какую тетрадку?
— Да у него в тумбочке лежит. Он её бережёт, как драгоценность.
Отец резко задвигал здоровой рукой. Лицо его перекосилось от тревоги.
— Н-не н-надо…
Но Сергей уже открыл дверцу тумбочки. Внутри лежала обычная школьная тетрадь в клетку, с потёртой мягкой обложкой. Бумага пожелтела, уголки страниц загнулись, некоторые листы были исписаны почти до полей. Он взял её, и от этой старой тетради пахнуло чем-то забытым, домашним, до боли родным.
— П-просто т-так… — беспомощно произнёс отец.
Сергей открыл первую страницу.
Почерк был неровный, корявый, буквы прыгали, слова местами писались с ошибками. Но каждая строка была выведена так старательно, будто человек вкладывал в неё всю душу.
«Сегодня Серёжка пошол в первый клас. Я стоял за углом, штобы ему не было стыдно. Он красивый, самый лучьший. Вырастит и будет архитектором, я знаю. Я ему куплю всё, што надо. Лишь бы рос здоровый».
Сергей сглотнул и перевернул лист. Следующая запись была сделана через год.
«Утреник был. Серёжка зайчиком выступал. Я сказал ему, какой он красивый, а дети засмеялись. Он обиделся. Я дурак. Надо было молчать. Теперь буду молчать. Только бы ему хорошо было».
Дальше шли записи, сделанные в разные годы. Какие-то занимали целую страницу, какие-то состояли всего из двух-трёх строк. Знаки препинания почти отсутствовали, ошибки попадались часто, но смысл бил прямо в сердце.
«Продал мотоцыкл. Серёжка не знает, што мне без него плохо, как без ног. Ну и пусть. Главное, штобы он поступил».
«Уже месяц не звонит. Понимаю, занят. Большой человек. Только боюсь, што он меня стыдится. Ничего. Лижбы у него всё было хорошо».
«Соседка сказала, што про него в газете написали. Купил три газеты. Вырезал статью. Поставил в рамку».
«Пенсию откладываю. Серёжка женится, пригодится. Себе ничего не беру. Мне и так хватает. Только бы успеть».
Сергей листал дальше, но буквы начали расплываться. Слёзы застилали глаза, падали на страницы, и он торопливо вытирал их ладонью, боясь испортить эти листы. На одной странице он прочёл:
«Снился Серёжка. Маленький, сидит у меня на плечах. Проснулся, а рядом никого. Долго плакал. Никому не сказал».
Чуть ниже, на другом листе:
«Сегодня Серёжке 35 лет. Испёк пирог. Сидел один, смотрел на свечку. Позвонить не решился, вдруг занят. Пирог ел сам три дня. Вкусный получился».
Сергей закрыл тетрадь. Говорить он не мог. Слёзы текли по лицу, срывались с подбородка и падали на холодный больничный кафель. Он поднял взгляд на отца.
Тот сидел, прикрыв лицо здоровой рукой. Узкие плечи дрожали.
— Пап…
Отец судорожно вдохнул и, не глядя на него, с трудом выдавил:
— Я н-не х-хотел, ч-чтобы ты ч-читал…