Он приближался по противоположному тротуару — в той самой выцветшей серой куртке, с сетчатой сумкой в руке. Отец тоже узнал Сергея. Замер на месте, будто не сразу поверил глазам. По его лицу пробежало тёплое, почти детское оживление. Он уже открыл рот, собираясь позвать сына.
Сергей резко отвернулся. Слишком резко. Пальцы сами вцепились в локоть Полины, и он почти потащил её в ближайший переулок.
— Ты что? — растерянно спросила она, едва поспевая за ним.
— Ничего… показалось.
— Кто показался?
— Да какой-то мужик. Пьяный, наверное. Пойдём быстрее.
Он уводил её всё дальше и дальше, ни разу не посмотрев назад. А отец остался стоять на другой стороне улицы. Долго смотрел им вслед, словно всё ещё надеялся, что Сергей обернётся. Потом медленно поправил сумку в руке и пошёл домой.
В тот вечер Сергей вернулся поздно. Отец сидел перед включённым телевизором, но, кажется, совсем не следил за тем, что происходит на экране.
— Т-ты с д-девочкой гулял? — осторожно спросил он.
— Да.
— К-красивая она.
Сергей ничего не ответил. Он понял: отец видел всё. И то, как сын отшатнулся, и то, как поспешно свернул в переулок, будто заметил не родного человека, а кого-то постыдного. И всё равно — ни обиды вслух, ни упрёка.
Отец помолчал, затем сказал:
— Я к-котлеты сегодня п-пожарил. Х-хорошие п-получились. Б-будешь?
— Буду.
Они ели в тишине. Сергей с трудом проглатывал куски, чувствуя, как еда застревает в горле. Перед глазами снова и снова вставала та сцена: он, Полина, весенняя улица и отец на противоположном тротуаре. Предать оказалось так просто, почти машинально. А признаться себе, что это было именно предательство, — невыносимо страшно.
К старшим классам невидимая перегородка между ними стала уже не тонкой стенкой, а глухой каменной кладкой. Сергей твёрдо запретил отцу появляться в школе. Даже на родительские собрания он не должен был приходить. Когда классная руководительница интересовалась, почему отца никогда нет, Сергей уверенно лгал: ночные смены, работа, некогда. Отец не спорил. Оставался дома и терпеливо ждал.
Порой, возвращаясь после уроков, Сергей замечал его в сквере на лавочке. Отец приходил туда с газетой, раскрывал её перед собой и делал вид, будто читает. На самом деле глаза его всё время были устремлены на дорогу, по которой должен был пройти сын. Сергей притворялся, что не видит. А если рядом оказывались одноклассники, он прибавлял шагу, будто очень спешил.
Однажды разыгралась настоящая метель. Ветер швырял снег в лицо, под ногами скользило, шарф забивался ледяной крупой. Сергей бежал от остановки к дому, втянув голову в плечи, и вдруг снова увидел отца — на той же лавочке в сквере. Без перчаток, в старой шапке, весь облепленный снегом, он казался частью этого белого холодного вечера.
Заметив сына, отец сразу поднялся. Хотел пойти рядом, но Сергей, не замедляя шага, бросил сквозь зубы:
— Пап, иди домой. Замёрзнешь же.
— Я т-тебя ж-ждал…
— Зря ждал. Я и сам дойти могу.
Отец остановился. Сергей вошёл в подъезд, не оглянувшись. А он ещё долго стоял у дома и смотрел на окно четвёртого этажа, пока там не вспыхнул свет. Снег набивался ему за воротник, таял и стекал холодными струйками по спине, но он всё не уходил. Будто ждал какого-то знака. Может быть, что сын выглянет. Позовёт. Скажет хотя бы одно нормальное слово.
Сергей не выглянул.
Вскоре он всерьёз увлёкся черчением и рисунком. Молодая учительница, полная энергии и веры в своих учеников, заметила у него хорошее пространственное мышление и посоветовала попробовать поступить на архитектурный. Сергей загорелся этой мыслью. Он мог часами сидеть над листами ватмана: выводил разрезы, придумывал фасады, вычерчивал лестницы, окна, колонны, целые здания, которых ещё не существовало.
Отец, проходя мимо стола, часто задерживался. Он не разбирался в этих линиях, штриховках и обозначениях, но ему нравилось видеть сына таким сосредоточенным. Ему казалось важным уже одно то, что Сергей нашёл дело, от которого у него горят глаза.
Как-то вечером отец принёс старый потрёпанный учебник по строительному черчению. Он выменял его у пожилого мастера на работе. Книга пахла машинным маслом, на страницах расплывались тёмные пятна, углы были загнуты, но Сергей схватил её с настоящей жадностью.
— Спасибо, — пробормотал он, не поднимая взгляда.
— П-пожалуйста, — тихо ответил отец. — Т-ты учись. А о-остальное я к-как-нибудь с-сам.
Выпускной стал последней чертой, отделявшей школьную жизнь от чего-то нового. Сергей готовился к нему тщательно: купил костюм, подобрал галстук, заранее договорился с ребятами, во сколько и где встретиться. Весь день дома чувствовалось нервное возбуждение. Отец крутился на кухне, пытался чем-то помочь, но Сергей каждый раз отмахивался:
— Я сам, пап. Не надо.
Перед самым выходом отец достал из шкафа маленькую старую коробочку. Внутри лежали дедовские механические часы — потемневшие от времени, с потёртым ремешком, но всё ещё исправные.
— Н-надень, — попросил он, протягивая коробочку. — Н-на удачу.
Сергей только мельком посмотрел на часы. Тяжёлые, несовременные, с облупившимися отметками на циферблате.
— Спасибо, пап. Но я лучше свои возьму.
Он оставил коробочку на столе и ушёл. Отец так и остался стоять посреди комнаты, держа часы в ладони.
На выпускном Сергей веселился по-настоящему. Был шум, музыка, танцы, украдкой принесённое шампанское. Полина пришла в лёгком платье, и в полутёмном углу они целовались, прячась от чужих взглядов. Сергей чувствовал себя взрослым, свободным, почти другим человеком.
Домой он вернулся уже после двух ночи, опьянённый и праздником, и коньяком, и ощущением, что впереди начинается настоящая жизнь. В прихожей горел свет. Отец сидел на стуле у стены и дремал, склонив голову. Услышав шаги, он сразу встрепенулся.
— Н-ну к-как?
— Нормально, пап. Ты чего не спишь?
— Ж-ждал.
Сергей прошёл мимо, даже толком не разувшись, и уже из коридора бросил:
— Всё хорошо. Ложись.
Дверь его комнаты захлопнулась. Утром он увидел ту самую коробочку с часами на кухонном столе. Отец спал рядом, уронив голову на сложенные руки. В кровать он той ночью так и не ушёл.
Потом начался институт. Архитектурный находился в их же городе, всего в получасе езды на автобусе. Сергей вполне мог жить дома, но настоял на общежитии. Ему нужна была свобода. Ему хотелось оказаться среди новых, «нормальных» людей, которые ничего не знают ни о его семье, ни о заикающемся отце.
Чтобы собрать денег, отец продал старый мотоцикл с коляской. Сергей узнал об этом случайно, когда заметил пустое место в сарае.
— Где мотоцикл?
Отец отвёл глаза.
— П-продал. Д-деньги п-понадобились.
— Зачем? Я же на бюджете учусь!
— М-мало ли… К-книги, о-одежда. Ж-жить т-тоже н-на что-то н-надо.
Сергей уже хотел возмутиться, сказать, что сам как-нибудь заработает, но промолчал. Возмущаться было сложнее, чем просто взять деньги и уйти. Он так и сделал: забрал вещи, переселился в общежитие и шагнул в новую жизнь, оставив отца одного в старой пятиэтажке.
В институте Сергей словно расправил плечи. Он оказался способным, честолюбивым, быстро схватывал материал и легко входил в новый круг. У него появились друзья — такие же увлечённые, шумные, яркие. Они ходили в кино, спорили о современной архитектуре, обсуждали Ле Корбюзье, конструктивизм, новые проекты и старые здания. Сергей громко смеялся, активно жестикулировал, говорил быстро и чисто, без малейшей запинки.
Никто из новых знакомых не знал, откуда он на самом деле и какой у него отец. Сергей старательно обходил эту тему стороной.
Отец иногда приезжал. Чаще всего — без предупреждения. Он стоял у входа в общежитие с пакетом еды: домашние котлеты, яблоки, банка варенья. Сергей, заметив его из окна или от дверей, быстро спускался вниз, забирал пакет и торопился закончить разговор.
— Т-ты к-как? — спрашивал отец.
— Нормально. Пап, только ты больше не приезжай, ладно? У меня сессия, времени нет.
Отец кивал. Сергей смотрел, как он уходит — чуть сгорбленный, в старом пальто, — и всякий раз чувствовал короткий укол совести.