— Радуйся, что я тебя вообще за свой стол пускаю, дармоедка!
Оксана с силой грохнула пластиковым судком по кухонной столешнице. Крышка щёлкнула, отскочила и покатилась к мойке, а внутри обнаружился ломоть варёной колбасы, уже подсохший по краям. Один бок у него заметно пожелтел, а срез отдавал мутным блеском и липкой влагой. Тут же лежали вчерашние макароны, слипшиеся в плотный сероватый ком.
— Ешь, что поставили. В твоём положении носом крутить не приходится.
Марина медленно отодвинула от себя этот сомнительный «обед». От голода живот болезненно свело: с утра она не проглотила ни крошки. Но заставить себя съесть такое женщина не могла.
— Я же просила не брать мне продукты с уценки, — тихо сказала она, стараясь не сорваться и не смотреть золовке в глаза. — Я могу сама сварить гречку. Мы на прошлой неделе купили крупу.
— Вы купили?
Оксана так картинно всплеснула руками, будто услышала редчайшую наглость. Её крупный перстень с тёмным камнем звякнул о металлический край раковины.
— Вы в моём доме живёте только потому, что я вас пожалела! Твой муж, мой бестолковый братец, приносит домой жалкие гроши. Ему самому на сигареты едва хватает!
Она с выражением гадливости провела ладонью по столу, словно стряхивала несуществующие крошки.
— А ты уже третий месяц сидишь у меня на шее!
Дмитрий, тот самый «бестолковый братец», в это время с невероятным усердием разглядывал узор на клеёнке. Он устроился на табурете возле окна, в растянутых спортивных штанах, лениво тыкал вилкой в яичницу — свежую, горячую, приготовленную сестрой специально для него, — и делал вид, будто ссора разворачивается где-то далеко и к нему никакого отношения не имеет.
К Оксане они переехали полтора месяца назад. Компания, где Марина десять лет работала бухгалтером, рухнула буквально за один день после махинаций руководства. Найти новую работу женщине старше сорока, да ещё без нужных связей, оказалось куда труднее, чем она рассчитывала. А хозяин съёмной квартиры, словно нарочно, поднял плату сразу в полтора раза. Тогда Дмитрий и стал уговаривать жену перебраться к его старшей сестре. Клялся, что это ненадолго. Только до первых зарплат, пока они снова не встанут на ноги.
Но это «ненадолго» быстро превратилось в ежедневное, аккуратное и беспощадное выматывание нервов.
— Я каждый день езжу на собеседования, — Марина сжала руки под столом так сильно, что ногти больно впились в кожу. — Завтра должны ответить сразу из двух организаций. Если меня возьмут, я всё тебе верну. До последней гривны.
Она набрала воздуха и заставила себя говорить спокойнее:
— За каждый кусок, который здесь съела. За каждый литр воды.
— Ну конечно! Вернёт она!
Оксана одёрнула пёстрый халат, съехавший на плечо. Вся её тяжёлая фигура излучала самодовольство человека, который наконец получил власть над той, кого давно считал избалованной белоручкой. Таких, как Марина, Оксана ненавидела искренне и глубоко. Ей казалось, что подобным женщинам всё в жизни достаётся слишком просто.
— Знаем мы эти твои собеседования, — фыркнула она. — Катаешься по городу в тёплых автобусах, пока нормальные люди спины гнут. Ты настоящей жизни и не видела в своих чистеньких офисах! Бумажки перекладывала да чай пила!
Она поставила широкие ладони на бока.
— А я, между прочим, тебя учу. Характер закаляю! Думаешь, я от сладкой жизни каждую гривну считаю? Думаешь, мне нравится быть злой?
Оксана тяжело навалилась на столешницу, нависнув над невесткой.
— Когда мать слегла, Дмитрию всего десять было! Я в девяносто восьмом на открытом рынке китайскими пуховиками торговала. На морозе, в минус двадцать! Мёрзлую картошку ела, лишь бы он школу закончил не в чужих обносках.
Она широким жестом обвела просторную кухню, будто предъявляла доказательство своей правоты.
— И этот дом я по кирпичику поднимала сама. Всё это я заработала собственным горбом.