Случалось ли вам вдруг оказаться перед решением, о котором вы никого не просили? Не перед чем-то судьбоносным, не перед развилкой всей жизни. А перед совсем маленьким, почти бытовым выбором — но именно от него потом зависит, с чем ты ляжешь спать.
Я ничего не сказала. Просто раскрыла кошелёк. Там лежали деньги на подарки — примерно тысяча двести гривен, немного мелочи на дорогу и отдельная двухсотка, засунутая в боковое отделение про запас. Я вытащила эту купюру и протянула Валерии.
Она сразу не решилась взять. Смотрела на деньги так, словно бумага могла оставить ожог.
— Галина, ты ведь не должна…
— Я знаю, — перебила я тихо. — Возьми. Купишь себе еды на дорогу и на первое время.
Когда она наконец потянулась за купюрой, её пальцы заметно дрогнули. Валерия сложила деньги пополам, потом ещё раз, зажала в ладони, будто боялась, что они исчезнут.
— Спасибо.
Всего одно слово. Слабое, почти потерявшееся под голосом диктора, объявлявшего прибытие львовского поезда. Но я всё равно расслышала.
И знаете, легче мне не стало. Не было этого красивого ощущения, будто с плеч свалился тяжёлый камень. В фильмах всё иначе: героиня прощает, где-то начинает играть музыка, лица озаряет мягкий свет, и зрителю понятно — вот оно, очищение. А в настоящей жизни ты сидишь на жёстком пластиковом стуле, допиваешь давно остывший чай и чувствуешь не облегчение, а какой-то едва заметный внутренний сдвиг. Словно двенадцать лет таскала в кармане ключ от двери, которой уже давно не существует, а теперь просто оставила его на лавке.
Нет, я её не простила. И до сих пор не уверена, что мне это прощение вообще нужно. Но что-то внутри всё-таки разжалось. Что-то отпустило меня, хотя я и не замечала, насколько крепко оно держало.
Объявили мой поезд. Я поднялась, поправила шарф на шее и взяла сумку.
Валерия тоже встала. Стояла рядом неловко, не понимая, куда деть руки.
— Доберёшься до Винницы — сходи к врачу, — сказала я уже почти деловым тоном. — По страховке многое можно сделать бесплатно. Не затягивай.
Она кивнула. Приоткрыла рот, будто собиралась ответить ещё что-то, но так и промолчала. И, наверное, это было лучшее, что она могла сделать.
Я направилась к перрону и ни разу не оглянулась. Не из упрямства и не из гордости. Просто впереди у меня был поезд, несколько часов пути и вокзал в Сумах, где меня ждала дочь с Кирой. И думать мне хотелось уже о них, а не о прошлом.
На платформе гулял холодный ветер. Я плотнее замотала шарф. Этот шарф я связала сама шесть лет назад, когда по вечерам училась вязать по видеоурокам. Он вышел немного кривым, с неровными петлями по левому краю. Зато был тёплый. И мой.
Состав подали почти без задержки. Двери разъехались с тихим шипением. Я нашла своё место у окна, закинула сумку на полку и достала телефон. Написала Марине: «Еду. Буду к обеду. Целую вас».
Потом откинулась на спинку сиденья, закрыла глаза и выдохнула так глубоко, словно весь день до этого не позволяла себе нормально дышать.
Через минуту я снова посмотрела в окно. Вокзал медленно двинулся назад за стеклом. Где-то там Валерия, наверное, покупала билет до Винницы на мои двести гривен. Доедет ли она до сестры, пустят ли её в дом, сможет ли подняться и начать жить заново — я не знала.
Но это уже была не моя история.
Моя ехала в Сумы. К банке варенья, к плюшевому мишке с голубым бантом, к девочке, которая сейчас, наверняка высунув от старания кончик языка, рисует для меня очередную смешную каляку.
Поезд ускорился. За окном поплыли крыши, провода, прозрачное весеннее небо. Я открыла в телефоне видео с Кирой и нажала на воспроизведение. Её звонкий смех сразу заполнил купе.
И я улыбнулась.