У его ног стоял чемодан. Анатолий не смотрел на меня — взгляд скользил куда-то мимо, в стену у меня за спиной, словно меня в этой прихожей уже не было. Будто я за одну минуту стала невидимой. Он только выдавил: «Так вышло», поднял чемодан и ушёл. Пятнадцать лет нашей жизни он сумел уместить в эти два коротких слова.
— Подожди.
Валерия вздрогнула и повернулась ко мне. Она стояла, прижав ладони к груди, будто пыталась удержать внутри что-то тонкое, треснувшее, готовое рассыпаться от любого движения.
— Присядь.
Она послушно опустилась на сиденье, но не рядом, а через одно место. Так когда-то в школе садились после ссоры с подружкой: вроде бы в одном ряду, а между вами будто целая бездна.
Я встала, дошла до автомата и взяла два стаканчика чая. Один поставила перед ней. Пластик был горячий, обжигал пальцы, и Валерия сразу обхватила стакан обеими руками, прижала к себе так, как прижимают грелку люди, продрогшие до костей.
— Как ты… — начала я и тут же замолчала.
Вопрос был нелепый. Ответ и без слов читался на её лице.
Самое удивительное, знаете, было в другом. Я много лет была уверена: если судьба когда-нибудь столкнёт меня с этой женщиной, меня разорвёт от злости. Я скажу ей всё. За ночи без сна, когда казалось, что стены давят на грудь. За глаза Марины, красные от слёз. За обручальное кольцо, которое пришлось продать за две тысячи восемьсот гривен, чтобы купить с рук стиральную машинку, потому что старая окончательно сломалась, а свободных денег тогда не было совсем. За тот первый Новый год без мужа, когда Марина уехала к подруге, а я не стала её останавливать и сидела одна перед телевизором с миской оливье, слушая бой часов, который звучал для меня почти издёвкой.
Но ничего этого не случилось. Я сидела рядом с Валерией и ощущала только пустоту. Не холодную, не злую, не мстительную. Обычную пустоту. То место во мне, где когда-то годами жила обида, давно освободилось, просто я не заметила, в какой именно день это произошло.
Валерия сделала маленький глоток и заговорила. Голос у неё был тихий, ровный, без попытки разжалобить. Она будто выкладывала передо мной факты — один за другим, тяжёлые, как камни.
Анатолий оставил её через три года. Тот самый Анатолий, из-за которого когда-то развалилась моя семья. Он не ушёл к другой женщине. Он просто сорвался: запои, улица, случайные ночёвки, полная пустота впереди. Пил всё чаще, потом лишился работы, потом начало сдавать здоровье. Семь лет назад его не стало — инсульт, прямо на кухне в однокомнатной квартире.
Я слушала и пыталась найти в этой женщине прежнюю Валерию. Ту, яркую, с высокой укладкой, крупными серьгами-кольцами и уверенной походкой. Однажды я случайно увидела их в парке: они шли рядом, Анатолий держал её за плечи, а мне тогда хотелось исчезнуть, провалиться под землю. Теперь же передо мной сидела измученная, больная женщина в явно чужом пальто. И никакого желания проваливаться уже не было. Хотелось только спокойно допить чай.
Она рассказывала дальше. После смерти Анатолия какое-то время оставалась в его квартире, но родственники подали в суд, и через полгода её выселили. Потом были разные работы: уборщица, продавщица, сиделка у пожилой женщины, которая умерла спустя год. Стоило жизни хоть немного выровняться, как всё снова рушилось. Сначала спина, потом суставы, потом болезнь по-женски, а на операцию денег так и не нашлось. Из последней съёмной комнаты её выгнали в марте за долги.
— Я не попрошайка, Галина, — сказала она, и губы у неё задрожали, но она сжала их крепче, стараясь не расплакаться. — Я еду в Винницу. Там двоюродная сестра Валентина, она согласилась меня принять. Только на билет не хватает ста шестидесяти гривен.