Я узнала её не сразу — взгляд зацепился за маленькую родинку над верхней губой. Ту самую. Из-за неё двенадцать лет назад я ночами плакала в подушку, потому что Анатолий однажды назвал эту отметинку «поцелуем ангела». Мне за все годы он ничего подобного не сказал.
Утренний вокзал жил своей суетливой жизнью. Гул голосов, объявления из динамиков, шорох подошв по плитке, терпкий запах кофе из автомата и жареного из буфета смешивались в один привычный дорожный шум. Я сидела на жёстком пластиковом сиденье, прижимая к коленям сумку, и перелистывала в телефоне снимки внучки. Кире на прошлой неделе исполнилось четыре.
Марина прислала короткое видео: Кира кружилась в новом платьице и смеялась так звонко, что у меня от одного этого смеха будто теплее становилось под сердцем. До отправления поезда оставалось ещё сорок минут. В сумке лежали подарки: плюшевый медвежонок с голубым бантом, книжка с наклейками и коробка акварели. На каждом видеозвонке Кира рисовала для меня свои «каляки-маляки» и с важным видом подносила лист к камере.
Ещё я везла Марине банку вишнёвого варенья. Она всегда говорит, что в Сумах такого всё равно не сварят. Конечно, преувеличивает. Но мне всё равно приятно это слышать.
Именно тогда рядом остановилась женщина.
— Простите… у вас не найдётся немного на хлеб?
Голос был негромкий, сиплый, словно надломленный изнутри. Я подняла голову и сперва заметила пальто — серое, бесформенное, явно не по размеру, застёгнутое всего на одну пуговицу. Потом увидела её руки: сухие, с обломанными ногтями. И только после этого — лицо.
А на лице — родинку.
Сердце не подпрыгнуло и не забилось чаще. Наоборот, оно будто на секунду замерло, провалилось куда-то, а потом снова начало работать — тяжело, неровно, с усилием. Я смотрела на неё и не могла сделать вдох.
Валерия.
Она либо не узнала меня, либо очень старалась показать, что не узнала. Глаза у неё стали совсем другими: потухшие, усталые, с тёмными тенями под нижними веками. Когда-то эти глаза сверкали так, что мой Анатолий потерял от них голову. Тогда мне казалось всё очевидным: она моложе, эффектнее, красит губы ярко-красной помадой, ходит на каблуках. А я — в старых домашних тапках, с мокрыми после стирки руками. Кому нужна такая женщина?
Но с тех пор прошло двенадцать лет. Почти отдельная жизнь.
— Галина? — произнесла она моё имя так, словно сама не верила тому, что видит.
Значит, всё-таки узнала. Не сразу, но узнала.
Я не ответила. Не потому, что мне было нечего сказать. Наоборот — слов было слишком много. Они теснились где-то в горле, как люди у закрытой двери вагона, и ни одно не могло вырваться первым.
Валерия сделала шаг назад. В её взгляде мелькнуло что-то странное — то ли стыд, то ли испуг, то ли всё сразу.
— Прости. Я не поняла, что это ты. Я пойду.
Она уже отвернулась.
Вот в этот момент мне следовало бы отпустить её. Просто кивнуть, снова уткнуться в телефон и через несколько минут сделать вид, что ничего не случилось.
Но меня будто кто-то подтолкнул сзади. Не знаю кто именно. Может быть, та прежняя Галина, которая двенадцать лет назад сидела на кухне в три часа ночи и неподвижно смотрела в стену. А может, та, что утром молча складывала мужские рубашки в чемодан и кусала щёку изнутри, лишь бы не заплакать при дочери. Марине тогда было двадцать, она уже всё понимала. Но я не хотела, чтобы она видела мои слёзы.
Я до сих пор помню тот день. Был апрель: снег уже сошёл, но земля оставалась мокрой и холодной. Анатолий стоял передо мной в прихожей.