Затем Егор как бы между прочим предложил держать её паспорт у себя — мол, так надёжнее, не затеряется. Позже он уже уверенно заявил, что после рождения малыша Ольге незачем возвращаться на работу. Даже имя ребёнку он собирался выбрать сам. Будто её саму в этой жизни можно было тихо отодвинуть в сторону, оставив только как необходимую деталь.
Когда Ольга однажды сказала, что не собирается жить по правилам, которые ей навязывают, Егор рассмеялся. Не яростно, не с криком — мягко, снисходительно. Так улыбаются не равному человеку, а кому-то, кого считают слабым, несерьёзным и временным.
Точкой стала не пощёчина. И даже не скандал. Последней каплей оказался день, когда он вытащил какие-то документы с её данными и спокойно сказал:
— Потом подпишешь. У меня долг, нужно быстро закрыть.
Ольга отказалась. Тогда он схватил её за запястье так сильно, что следы держались ещё несколько дней. А после толкнул плечом в кухонный шкаф. Утром Егор принёс фрукты, говорил тихо, уверял, что она всё неправильно поняла, что сама себя накрутила.
И именно в тот момент Ольга поняла самое пугающее. Страшно было не то, что он сорвался один раз. Страшнее оказалось другое: для него это уже стало чем-то обычным.
Она дождалась, когда он уедет по делам. Взяла паспорт, немного денег, старый чемодан матери и вышла из дома. Автобус сломался по дороге, недалеко от их посёлка. Схватки начались раньше, чем она ожидала. В сумерках Ольга пошла туда, где заметила первые огни. Эти огни оказались окнами дома Дмитрия.
Когда она закончила рассказывать, в палате надолго повисла тишина. Слышно было только тихое сопение младенца. Дмитрий смотрел на неё так, как смотрят на человека, который наконец сказал правду. Без жалости. Без красивых обещаний.
— Назад ты не поедешь, — произнёс он.
Ольга отвернулась к окну и заплакала. Тихо, почти беззвучно. Не от отчаяния — скорее от облегчения, которого она, кажется, уже и не ждала.
В тот же день к ней пришла социальная работница. Потом выяснилось, что Полина успела сказать медсестре одну короткую фразу:
— Тётя Ольга его боится.
Иногда такой детской честности хватает, чтобы взрослые наконец заметили то, что обычно прикрывают словами «семейное дело».
Егора впустили в отделение только до поста. И то всего на несколько минут. Он принёс сок, пакет фруктов и тот же ровный, спокойный голос. Сказал, что Ольга после родов не в себе. Что ребёнку нужен отец. Что чужим людям ничего не стоит настроить женщину против собственной семьи.
Дмитрий стоял у стены и не вмешивался. Он нарочно не говорил вместо неё. Только повернулся к Ольге и спросил:
— Ты хочешь, чтобы он ушёл?
Она дрожала всем телом. Но всё равно ответила:
— Да.
Это маленькое слово мгновенно изменило всё в больничном коридоре. Социальная работница повторила его вслух. Охранник сделал шаг ближе. Егор ещё пытался улыбаться, но быстро понял: улыбка больше не действует. Он швырнул букет на подоконник и процедил, что она всё равно вернётся.
Но в тот день ему пришлось уйти одному.
Можно было бы подумать, что теперь самое страшное осталось позади. Однако самый тяжёлый момент ждал их в день выписки.
Через три дня Ольга уже поднималась с кровати. Мальчика она назвала Артёмом. Полина сразу заявила, что имя ему очень подходит, хотя младенец пока только спал, сопел и смешно морщил лоб.
Когда они спустились к выходу, Егор уже стоял возле крыльца. На этот раз без цветов. Рядом была его машина, а на заднем сиденье виднелось новое детское кресло. Он продумал всё заранее. Даже эту сцену.
— Нагулялась? — тихо спросил он Ольгу, почти ласково. — Поехали домой.
Ольга остановилась так резко, что снова побледнела. Артём шевельнулся под одеялом. Дмитрий шагнул вперёд, но раньше него между ними встала Полина — маленькая, тоненькая, в куртке не по размеру.
И сказала таким голосом, каким дети говорят только тогда, когда уже всё поняли:
— Она к вам не поедет.
Егор даже не удостоил девочку взглядом. Он лишь протянул руку к сумке, висевшей на ручке коляски.
