Беременная женщина, пришедшая с улицы, попросила у вдовца приюта всего на одну ночь. Дмитрий уже собирался захлопнуть калитку, но в последний миг увидел, как на незнакомку смотрит его дочь.
Дмитрий не сразу сообразил, что вопрос медсестры обращён именно к нему. Фраза о муже прозвучала в больничном коридоре так резко, что Полина вздрогнула на жёсткой скамье. Ольга, скрючившись от очередной болезненной схватки, подняла на него взгляд.
В её глазах не было ни мольбы, ни смущения, ни попытки что-то объяснить. Только голый, беспомощный ужас.
— Я ей не муж, — глухо произнёс Дмитрий. — Просто довёз её из станицы.
Медсестра коротко кивнула, будто чужие подробности сейчас не имели никакого значения. Она подхватила Ольгу под руку и помогла ей перебраться в кресло. В эту же секунду телефон снова затрясся на кафельном полу. На экране в очередной раз высветилось имя: Егор.
Пальцы Ольги судорожно вцепились в рукав Дмитрия.
— Прошу вас… не берите трубку.
Она сказала это почти шёпотом, едва слышно. Но он всё равно разобрал каждое слово. Дмитрий молча отключил звук и сунул телефон себе в карман.
Полину била дрожь, хотя холодно ей не было. Поверх ночной рубашки на ней был натянут свитер, а сверху кое-как наброшена отцовская куртка. Девочка не отрывала взгляда от дверей приёмного отделения, за которыми скрылась Ольга. Потом медленно повернулась к отцу.
— Пап… она ведь не умрёт?
Дмитрий хотел ответить твёрдо. Так, как взрослые обязаны говорить детям, когда тем страшно. Хотел найти правильные, спокойные слова. Но десять лет назад он уже стоял перед такими же дверями и тоже убеждал себя, что всё закончится хорошо.
Тогда его уверенность никого не спасла.
Поэтому вместо обещаний он смог выдавить только:
— Мы подождём.
Ночь в маленьком районном роддоме тянулась бесконечно. В воздухе стоял тяжёлый запах хлорки, горячей воды и дешёвого кофе из автомата. Под потолком монотонно жужжали лампы. Где-то за поворотом коридора грохотали колёса каталок, и этот звук каждый раз заставлял Дмитрия напрягаться.
Полина сидела на скамье, подобрав под себя ноги, и даже не пыталась уснуть. Дмитрий то подходил к окну, то возвращался к двери, то снова начинал мерить коридор шагами. За стеклом темнел мокрый асфальт. Дальше виднелись пустые клумбы, голые ветки кустов и редкие фонари, расплывающиеся в сырой предутренней мгле.
Больницы он ненавидел. Даже не так — он не мог их переносить с того самого дня, когда из такого места не вышла его жена.
Тогда ему вынесли Полину в туго перетянутом одеяльном конверте. Сказали держаться. Сказали, что девочка крепкая и здоровая. Говорили это так, будто здоровье ребёнка могло заполнить пустоту, оставшуюся после женщины, которую через два дня пришлось хоронить.
Теперь страх вернулся. Почти тот же самый. Только ещё тяжелее.
Потому что на этот раз Дмитрий боялся не только за женщину за закрытыми дверями. Он видел другое — Полина уже успела к ней потянуться. Уже впустила Ольгу в ту часть своего маленького сердца, куда после смерти матери не подпускала почти никого.
Ближе к рассвету в коридоре наконец появился врач. Молодой, осунувшийся, с бледным лицом и такими усталыми глазами, будто за эту ночь он постарел на несколько лет. Дмитрий двинулся к нему раньше, чем тот успел заговорить.
— Мальчик, — сказал врач негромко. — Роды прошли тяжело.
Он сделал короткую паузу, подбирая слова, и Дмитрий понял: дальше прозвучит то, от чего у него снова похолодеет внутри. Ольга была измучена до предела, и объяснение врача ещё не закончилось.
