— Принимай постояльцев, сестрёнка, выручай. У меня сейчас полный аврал: на работе всё горит, времени вообще нет, — голос Артёма прозвучал в узком коридоре слишком резко и громко, будто ударился о стены и разом заполнил всю прихожую.
Марина застыла, сжимая в руках влажное полотенце. Она только что домыла посуду и пошла открывать дверь, уверенная, что за ней окажется курьер или соседка. Но на пороге стоял старший брат. Дорогое пальто на нём было расстёгнуто, вид торопливый и деловой. За его спиной, тяжело навалившись на ходунки, прерывисто дышала их мать, Елена Сергеевна. Рядом сиротливо высились две огромные клетчатые сумки, набитые так плотно, что молнии едва держались.
— Какие ещё постояльцы, Артём? — Марина растерянно посмотрела сначала на брата, потом на мать. — Уже почти девять вечера. Что произошло?
— Да ничего особенного, не драматизируй, — отмахнулся он. — Просто маме теперь нужен уход. Ты же сама знаешь, с суставами у неё совсем плохо, ходит с трудом. Врачи велели покой и постоянный присмотр. А мы с Дарьей крутимся как белки: то в офисе до ночи, то по делам мотаемся. У нас ещё и пятый этаж без лифта, ей туда-сюда вообще не вариант. А у тебя первый этаж, тихо, спокойно. К тому же ты дома работаешь. Лучшего места не придумать.
Он тараторил уверенно и напористо, как будто озвучивал заранее подготовленный план и не собирался выслушивать возражения. Марина перевела взгляд на мать. Елена Сергеевна упорно смотрела вниз, изучая старенький коврик у порога. На ней было поношенное драповое пальто, пуговицы застёгнуты как попало, а из-под серого платка выбивались спутанные пряди волос.
— Артём, подожди, — Марина почувствовала, как внутри поднимается глухое раздражение. — Ты не мог хотя бы позвонить заранее? Предупредить? Обсудить? У меня, между прочим, тоже есть своя жизнь. У меня заказы срываются, люди ждут платья.
— Ой, Марин, ну что там у тебя за платья, — поморщился брат. — Ты же швея, сама себе начальница. Отложишь свои строчки на пару дней, с клиентками ничего страшного не случится. Это всё-таки мать. Родной человек. Ладно, мне правда пора, машина внизу стоит, счётчик тикает.
Не дав сестре вставить ни слова, он ловко протиснулся в квартиру, втащил обе сумки и бросил их прямо на светлый линолеум. Затем быстро чмокнул мать в щёку, развернулся и исчез за дверью. Замок сухо щёлкнул. В квартире сразу стало невыносимо тихо, и эту вязкую тишину нарушало только хриплое дыхание Елены Сергеевны.
Марина прикрыла глаза, глубоко вдохнула и так же медленно выдохнула. Выбора ей никто не оставил. Она помогла матери снять пальто, переобула её в мягкие тапочки и отвела в маленькую комнату, где обычно стояла её мастерская. Пришлось в спешке отодвигать манекен к стене, убирать рулоны ткани, освобождать место и стелить постель на старом диване.
Следующее утро началось с глухого, упрямого стука. Елена Сергеевна била алюминиевой ножкой ходунков по полу. Марина, почти не спавшая всю ночь, рывком поднялась с кровати и поспешила к матери.
— Марина, воды принеси. И форточку закрой, сквозит так, что всю спину ломит, — распорядилась Елена Сергеевна, даже не удостоив дочь взглядом.
С этого дня потянулись одинаковые, серые, изматывающие будни. Вся жизнь Марины превратилась в бесконечный бег между швейной машинкой, кухонной плитой и аптекой. Елена Сергеевна оказалась больной непростой: капризной, раздражительной и требовательной. Суп ей казался то жидким, то недостаточно наваристым, чай — слишком слабым, подушка — неудобной, одеяло — тяжёлым. Марина варила лёгкие бульоны, покупала недешёвые мази, растирала отёкшие ноги матери, помогала ей подниматься и ложиться. А ночами, когда в квартире наконец становилось тихо, садилась за машинку.
Заказы и правда горели. Выпускные платья, офисные костюмы, подгонка вещей — всё это было её единственным стабильным заработком. Муж Марины, Игорь, работал водителем на комбинате и получал неплохо, но одному тянуть семейные расходы да ещё оплачивать лекарства для тёщи было тяжело.
Игорь продержался две недели. Он молча помогал переносить Елену Сергеевну в ванную, без жалоб ел разогретые полуфабрикаты, когда у Марины уже не оставалось сил готовить нормальный ужин, и старался не вмешиваться. Но однажды вечером, сидя за кухонным столом, всё же не выдержал.
— Марин, я всё понимаю. Это твоя мама, спору нет. Но сколько так будет продолжаться? Артём хоть гривну дал на лекарства?
Марина опустила ложку в чашку с чаем и устало покачала головой.
— Нет. Я вчера ему звонила, просила перевести деньги на уколы. Он сказал, что сейчас не может: какие-то непредвиденные расходы, машину в ремонт отдал.
— Замечательно, — Игорь коротко усмехнулся. — То есть он просто привёз к тебе человека, которому нужен уход круглые сутки, и даже деньгами помогать не собирается? Ты себя в зеркало видела? У тебя круги под глазами темнее, чем моя рабочая куртка.
— А что мне делать, Игорь? Выгнать её на улицу?
— Нет. Но поговорить с братом по-нормальному, жёстко и прямо. Пусть либо забирает мать к себе, либо оплачивает сиделку. Почему всё каждый раз оказывается на тебе?
Марина знала ответ слишком хорошо. Так было не вчера и не год назад — так было с самого детства. Артём в семье считался долгожданным сыном, продолжателем рода, главным маминым достижением и предметом гордости. Ему доставались лучшие вещи, для него находились деньги на репетиторов, ему многое прощалось, включая ошибки, грубость и любые проступки.
