На продавленном старом диване, поверх которого была наброшена ковровая дорожка и где обычно разваливалась наша кошка, рядом сидели моя младшая сестра Ольга и сын Илья. Оба хранили такое напряжённое молчание, будто любое неосторожное слово могло сорваться с губ и выдать их раздражение.
А между нами, прямо на кухонном столе с липкой клеёнкой, высились ящики с урожаем.
Помидоры лежали в них плотными аккуратными рядами — «Бычье сердце» и «Санька». Алые, тугие, местами чуть лопнувшие у плодоножек, они пахли прогретой землёй, солнцем и резкой томатной зеленью.
Тут же стояли пластмассовые строительные вёдра, набитые до самого края толстостенным болгарским перцем, а рядом — картонные коробки со сливой «Венгерка»: тёмно-синей, матовой, словно слегка припудренной сизым налётом.
И всё это теперь собирались делить.
Этот участок с простеньким щитовым домиком, скрипучими половицами и полами, когда-то выкрашенными красноватой краской, мы с мужем Артёмом купили двадцать лет назад. После его смерти я целых три года не находила в себе сил туда поехать. За это время забор утонул в крапиве почти по пояс, а на сарае шифер треснул, просел и выглядел так, будто вот-вот сползёт окончательно.
Но нынешней весной я вдруг открыла кладовку, вытащила старые резиновые сапоги, купила пачку рабочих перчаток и всё-таки отправилась на дачу.
Ольга с невесткой Кристиной тогда наперебой меня подбадривали:
— Правильно делаешь! Земля и тоску забирает, и болячки вытягивает. Мы будем ездить к тебе каждые выходные. Всё перекопаем, сухие ветки уберём, со спиной поможем, не переживай.
В марте в городской квартире у меня уже не осталось свободного подоконника. Повсюду стояли пластиковые стаканчики из-под сметаны с рассадой. Я разводила бледный раствор марганцовки, пересаживала тонкие стебельки, прикручивала к раме лампу с фиолетовым светом и каждый день проверяла, не пересохла ли земля.
В начале мая Илья сложил коробки с рассадой в багажник своей новой машины, взятой в кредит, и отвёз меня на участок. Он даже куртку не снял: быстро выгрузил всё прямо на прошлогоднюю сухую траву, чмокнул меня в лоб, уже почти не глядя, и захлопнул дверцу.
— Мам, ты пока сама тут разберись, ладно? У меня колодки скрипят, надо срочно на сервис. В субботу приеду с лопатой, всё помогу сделать!
Но в субботу калитка так и не скрипнула.
Кристина прислала фотографию с юга: они с Ильёй стояли с бумажными стаканчиками кофе на фоне пальм. Под снимком было написано, что им внезапно подвернулась хорошая поездка на три дня. У Ольги, как нарочно, разыгралась мигрень. На звонки она не отвечала, ограничилась стикером с градусником.
Я постояла посреди участка, заросшего пыреем, поправила косынку, съехавшую почти на глаза. Потом молча пошла к сараю, нашла там штыковую лопату с рассохшимся черенком и начала копать.
Работала я по два часа утром и столько же вечером. Когда в ушах поднимался гул, я клала под язык таблетку и опускалась на перевёрнутое эмалированное ведро. Немного передохнув, растирала поясницу резкой пахучей мазью и снова возвращалась к грядкам, всем телом наваливаясь на лопату.
К концу мая я сфотографировала первые тоненькие зелёные ниточки моркови, блестевшие от росы, и выложила снимок на своей странице.
Телефон тут же мигнул.
Писала Ольга:
«Класс! Мария, только ничем химическим не обрабатывай, нам надо всё полностью натуральное. И укропа посади ещё рядка три, мне на зиму пригодится».
Ни вопроса о моей спине. Ни слова о давлении. Ни простого: «Тебе одной не тяжело?»
Ничего.
Я убрала телефон в глубокий карман фартука, подхватила две железные лейки и пошла к колодцу. Летнюю воду в нашем дачном кооперативе обещали включить только к июню.
К середине июля участок превратился в раскалённую сковороду. Стояла такая жара, что воздух над шиферными крышами дрожал, а крупные листья кабачков уже к обеду безвольно повисали серыми тряпками.
Зато мокрица с лебедой лезли сплошным ковром, будто их специально кто-то сеял, а полосатые жуки уже вовсю хозяйничали на картофельных грядах.