— Обещание накормить гостей давал ты. Значит, и объясняться перед людьми будешь сам.
Дмитрий медленно вынул руку из кармана и всё же оставил ключи на тумбочке. Я на мгновение подумала, что он попробует отшутиться, бросит что-нибудь привычное вроде: «Ну, влипли так влипли». Но шуток не последовало. Он повернулся к женщине в сиреневом жакете, той самой, что первой обратилась ко мне, и глухо произнёс: я о деньгах узнала только сейчас. Потом запнулся, когда дошёл до слова «взял», но всё-таки рассказал, на что именно ушла сумма. Когда он пообещал рассчитаться со всеми до конца месяца, женщина не стала ни ругаться, ни причитать. Просто уточнила, до какой даты ждать возврата. Дмитрий назвал тридцатое число. Марина тут же, при нём, написала эту дату в семейный чат.
Минут через десять подъехал брат Ирины. На нём была лёгкая куртка, которую сквозняк на лестничной площадке раздувал, как парус. Едва переступив порог, он спросил, как подхватывать коробки, чтобы ничего не уронить и не перевернуть. Мы втроём — он, Марина и я — трижды спускались к машине. И только на последнем заходе я вдруг поняла, что весь вечер проходила босиком, так и не вспомнив про тапочки. Холодная плитка у подъезда уже почти не ощущалась под ногами.
Марина догнала меня, держа в руках мои старые кроссовки. Поставила их на сухую ступеньку и сказала, что поедет вместе с тётей Татьяной и остальными в пиццерию возле рынка: там для них уже сдвигают столы. Потом тихо спросила, не хочу ли я присоединиться.
Я ответила, что хочу домой. Мы обе почему-то одновременно подняли глаза к моим окнам. На кухне горел свет. Над плитой висело полотенце с подпалённым краем — я давно собиралась его выбросить, но всё откладывала. Дмитрий стоял у стола, наклонившись как раз над тем местом, где из дерева выступала смола. В какую-то секунду я почти увидела себя со стороны: сейчас поднимусь, сяду напротив него и начну высчитывать, где взять сорок четыре тысячи гривен, чтобы его родственники не остались с чувством, будто их обвели вокруг пальца.
Но вместо этого я попросила Марину отвезти меня к сестре. Когда я поднялась за сумкой, Дмитрий задал единственный вопрос, которого я в тот вечер от него уже не ожидала.
— Если я всё верну, ты тоже вернёшься?
— Ты обещал вернуть деньги людям, — сказала я. — Им и возвращай.
У сестры я осталась на две ночи. Она постелила мне в комнате сына, который уехал на вахту. Утром я долго лежала на узком диване и смотрела на приколотый к стене билет с какого-то футбольного матча. В телефоне висело сообщение от Ирины: она прислала фотографию пустых подносов и спросила, возьмусь ли я через месяц ещё за один заказ. Я ответила, что возьмусь. И только потом открыла семейный чат.
Светлана Юрьевна написала, что деньги на фургон предложила взять она, а приглашения с меню разослала сама, хотя моего согласия на это не было. Под её сообщением тётя Татьяна оставила короткий ответ: «Света, я тебя люблю. Но если у вас случилась беда, ты могла сказать мне прямо. Я бы сама решила, сколько могу дать».
К тридцатому числу Дмитрий вернул чуть больше половины долга. Он продал мотоцикл, который два лета подряд собирался отремонтировать, а на оставшуюся сумму попросил ещё три недели. Причём написал каждому отдельно, не прячась за общим чатом. Светлана Юрьевна предлагала добавить из своей пенсии, но он отказался. Об этом я узнала уже от Марины, когда последний перевод был отправлен.
К тому моменту мы с Дмитрием жили порознь. Он снял комнату недалеко от гаражей, а я вернулась в квартиру. Однажды в воскресенье он приехал забрать тёплые вещи и оставил на тумбочке ключ — тот самый, который в тот вечер едва не унёс вместе с курткой. Уже стоя в дверях, он спросил, сможет ли когда-нибудь пригласить меня на обед.
Я сказала, что пока не знаю. И это был, пожалуй, первый по-настоящему честный ответ, который я могла дать ему за долгое время.
Через неделю ко мне всё-таки зашла Светлана Юрьевна. Принесла в бумажном пакете три пирожных и, остановившись у кухни, спросила, можно ли ей достать из шкафа чашки. Раньше она просто распахнула бы дверцу, а потом ещё заметила бы, что я опять всё переставила не туда. Я показала, где стоят чашки, и мы сели за отцовский стол.
Когда я потянулась к чайнику, она придержала мою чашку, чтобы я случайно не обожглась. И в этот короткий момент мы обе будто вспомнили: когда-то мы умели заботиться друг о друге именно так — спокойно, без зрителей и без лишних слов.
