Дмитрий ещё долго не поднимался. Он сидел перед крестом, не отрывая взгляда от потемневшего дерева, и впервые за долгие годы внутри у него шевельнулось нечто живое. Не привычная спешка, не городская нервная круговерть, не усталое раздражение, с которым он жил почти постоянно, а боль — простая, чистая, беззащитная, будто холодная вода из лесного ключа.
На кладбище он пробыл до самых сумерек. Лишь когда темнота стала густеть между деревьями, Дмитрий поднялся, отряхнул колени и медленно пошёл обратно. В деревне уже зажигались редкие окна. В родном доме тоже горел свет.
Наталья Сергеевна не легла. Ждала.
— Где ты пропадал? — спросила она с порога. — Я уж подумала, снова уехал.
— К отцу ходил, — ответил Дмитрий. — На кладбище.
Мать опустила глаза и некоторое время молчала.
— Так и надо, — тихо произнесла она. — Он тебя всё ждал. До последнего ждал. Бывало, скажет: «Вернётся наш Дмитрий. Вот увидишь, мать, вернётся. Не может он нас совсем забыть».
— А я не вернулся, — глухо сказал он.
— Теперь вернулся, — Наталья Сергеевна посмотрела на него усталыми, но тёплыми глазами. — Пусть поздно, а всё равно вернулся. Проходи. Я картошки нажарила.
Он сел за старый стол, за которым когда-то делал уроки и чистил семечки зимой у печки. Ел жареную картошку — с румяной коркой, с луком, с ломтем чёрного хлеба — и будто снова становился мальчишкой. Только теперь каждая минута давалась болью. Дмитрий вдруг понял: самое тяжёлое возмездие за чёрствость — не упрёки и не проклятия. Хуже всего, когда тебя просто прощают. Без крика, без злости, без желания выгнать. Прощают — и от этого сердце сжимается куда сильнее.
Утром Дмитрий отправился к Анатолию Павловичу. К тому самому вдовцу из пятого дома, который все эти годы приглядывал за Натальей Сергеевной и помогал ей по хозяйству.
Анатолий Павлович оказался жилистым, крепким стариком лет под семьдесят. Широкие ладони, седые усы, прямой тяжёлый взгляд — из тех, перед которыми пустые слова сразу теряют всякий смысл. Во дворе он рубил дрова: спокойно, размеренно, будто каждое движение было выверено заранее.
— Добрый день, — начал Дмитрий. — Я Дмитрий Семёнов, сын Натальи Сергеевны. Хотел сказать вам спасибо. За то, что помогали маме.
Старик вогнал топор в чурбак и выпрямился.
— Спасибо? — переспросил он, прищурившись. — Спустя двадцать лет?
Дмитрий ожидал подобного. Он заранее приготовился к этому разговору, но всё равно почувствовал, как внутри неприятно похолодело.
— Я знаю, что виноват, — сказал он. — Не приезжал, не звонил как надо. Но сейчас хочу хоть что-то исправить. Помочь ей. Чем смогу.
Анатолий Павлович долго смотрел на него молча. Потом отвернулся, сплюнул в траву и негромко произнёс:
— Помогать — дело правильное. Только усвой, парень: здесь, в деревне, не одними благодарностями живут. Тут совесть нужна. У тебя она имеется?
— Есть, — ответил Дмитрий.
— А где же она была все эти годы?
На это Дмитрию нечего было сказать.
Анатолий Павлович снова взялся за топор. Одним точным ударом расколол полено надвое, будто ставил в разговоре жирную точку.
— Значит, слушай, — сказал он, не оборачиваясь. — Раз хочешь помогать — помогай руками. Дров наруби. Крышу подправь. Забор приведи в порядок. А разговорами нас не удивишь. Мы таких видали: приедут раз в двадцать лет, слезу пустят, покаются для порядка — и опять в город, к своей жизни.
— Я не уеду, — сказал Дмитрий.
Анатолий Павлович медленно повернулся.
— Не уедешь?
— Нет.
Старик внимательно оглядел его с головы до ног.
— Посмотрим, — наконец сказал он. — Топор под навесом лежит. Бери. Покажи, что умеешь.
И Дмитрий взял топор.
Он остался сначала на одну неделю. Потом решил задержаться ещё на одну. А затем и вовсе перестал считать дни.
За это время он починил покосившийся забор, залатал протекавшую крышу, нарубил дров почти на половину зимы. Выкосил заросли крапивы у сарая, прочистил дымоход и привёл в порядок печь, которая уже год дымила и коптила стены. Съездил в районный центр: купил матери новые очки, тёплый платок, лекарства, которых ей давно не хватало. Потом оформил все нужные документы, чтобы Наталья Сергеевна могла спокойно пользоваться деньгами с его карточки и не просить ни у кого в долг.
Мать наблюдала за ним в основном молча. Иногда на её лице появлялась осторожная улыбка. Иногда Дмитрий замечал, как она украдкой вытирает глаза краем платка. Но чаще Наталья Сергеевна просто молчала, будто боялась лишним словом нарушить то хрупкое, что вдруг начало возвращаться между ними.
Дмитрий почти каждый день выходил в деревню. Постепенно познакомился с теми, кто ещё оставался жить здесь постоянно: с мужиками, собиравшимися вечерами возле магазина, с женщинами из сельсовета, с парнем, державшим единственную в округе пилораму, с фельдшером, который приезжал дважды в неделю и принимал людей в маленьком медпункте.
Поначалу на него посматривали с недоверием. Городской, мол. Приехал — неизвестно зачем. Сегодня здесь, завтра опять исчезнет. Но когда увидели, что Дмитрий не только говорит, а действительно работает, отношение стало меняться. Его начали окликать, звать помочь, спрашивать о городской жизни. То один, то другой интересовался, как там люди устраиваются, легко ли заработать, правда ли, что в городе всё проще.
Дмитрий отвечал без прикрас. Говорил, что живут там по-разному: кто-то неплохо, кто-то еле тянет. Что денег, может, и больше, зато шума тоже больше. Беготни много, а смысла часто совсем мало.
— А у нас, выходит, смысла через край? — усмехнулся как-то механизатор Антон, коренастый мужик с обветренным лицом.
— У вас земля под ногами, — сказал Дмитрий. — А это уже смысл.
Антон ничего не ответил. Только хмыкнул и отвернулся. Но Дмитрию показалось, что тот понял.
Через месяц он позвонил на работу. В город. Сообщил, что берёт отпуск за свой счёт ещё на месяц.
— Ты там совсем голову потерял? — раздражённо спросил начальник. — Ты ведущий специалист. Проект срывается.
— Пусть срывается, — спокойно ответил Дмитрий. — У меня здесь мать.
И отключил звонок.
В тот вечер они с Натальей Сергеевной сидели на крыльце. Солнце медленно уходило за реку, окрашивая воду в тёплый медный цвет. Берёза, которую когда-то посадил отец, шелестела молодой листвой. Где-то на другом конце деревни играла гармонь: Антон, механизатор, по выходным иногда доставал её и радовал соседей старыми песнями.
Дмитрий долго молчал, потом всё-таки решился:
— Мам, я вот думаю… Может, мне совсем вернуться?
Наталья Сергеевна не сразу ответила. Она смотрела на закат, слегка щурясь, будто всматривалась не в солнце, а куда-то далеко, в прошлое.
— Это уж тебе самому решать, Димочка, — сказала она наконец. — Я тебе не хозяйка и не судья. Только если вернёшься, то не ради меня. Ради себя.
— Как это?