Теперь Дмитрий смотрел на мать и словно видел перед собой незнакомого человека. В его памяти она оставалась высокой, крепкой женщиной с уверенными движениями, громким голосом и такими руками, которые успевали всё: и тесто замесить, и дрова сложить, и его, мальчишку, за шиворот оттащить от очередной глупости. А сейчас напротив сидела высохшая, согнутая годами старушка, с трудом державшая ложку тонкими пальцами.
Двадцать лет. Всего два слова — а за ними целая пропасть. Что эти годы сделали с ней? И что сделал он сам своим отсутствием?
— Мам, почему ты меня сразу не узнала? — тихо спросил Дмитрий, боясь прозвучать укором.
Наталья Сергеевна не ответила сразу. Она медленно провела ложкой по краю тарелки, будто собиралась с мыслями.
— Решила, что почтальон пришёл, — произнесла она просто. — Или из сельсовета кто-то. Ты ведь не приезжал. Совсем. Я уж и лицо твоё подзабыла.
— Но я же звонил… Деньги переводил каждый месяц.
— Деньги, — мать коротко усмехнулась, без злости, скорее устало. — Ты знаешь, Дмитрий, сколько раз я их в руках держала? Ни одного. Их на карточку отправляли, а я с той карточкой не умею управляться. Так они, наверное, там и лежат.
У Дмитрия внутри всё обмерло.
— Как это — не умеешь? — он растерянно посмотрел на неё. — А жила ты тогда на что?
— На огород, — спокойно сказала Наталья Сергеевна. — Картошка, буряк, лук. Куры были. Коза раньше держалась, да позапрошлой зимой околела. Соседи выручают. Анатолий Павлович из пятого дома — добрый человек, вдовец. То дров принесёт, то молока от своей коровы даст.
Дмитрий сидел неподвижно, и в нём разрасталась тяжёлая ледяная пустота. Все эти годы он был уверен, что помогает. Переводил деньги аккуратно, без пропусков, словно этим закрывал свой долг. А оказалось, что мать до них даже добраться не могла. Всё это время она выживала как придётся: на грядках, на курах, на чужой жалости и соседской доброте.
Он хотел что-то сказать, оправдаться, объяснить, что не знал, что думал иначе, что был занят, замотан, далеко. Но слова не шли. В горле стоял плотный болезненный ком.
На следующий день Дмитрий вышел пройтись по селу.
Казалось, он должен был помнить здесь всё до последней доски в заборе. Вот за тем поворотом жил Васька Комаров, его лучший товарищ детства: они вместе бегали к речке, строили шалаши и таскали зелёные яблоки из старого сада за фермой. А вон тот дом принадлежал Любке Сазоновой, первой девчонке, из-за которой он однажды подрался с ребятами из соседнего села. Чуть дальше стояла хата деда Матвея, научившего его насаживать червяка и терпеливо ждать поклёвки.
Но чем дальше Дмитрий шёл, тем сильнее понимал: знакомые места будто потеряли свои очертания. Село напоминало старую фотографию, выцветшую, помятую, с оборванным краем. Многие хаты стояли пустыми, окна были заколочены досками, калитки перекосились, огороды заросли бурьяном. Молодых почти не осталось: кто перебрался в город, кто ушёл служить, кто спился и пропал ещё при жизни. На улице было пусто. Только издалека лениво брехали собаки, да ветер гнал по дороге сухую пыль.
Возле колодца он увидел женщину. Немолодая, полная, в вылинявшем платье и резиновых сапогах, она набирала воду в ведро. Услышав шаги, обернулась и прищурилась.
— Здравствуйте, — первым поздоровался Дмитрий.
Женщина долго всматривалась в него, словно пыталась поднять из памяти давно забытое лицо. Потом вдруг охнула и едва не выпустила ведро из рук.
— Дмитрий?! Дмитрий Семёнов?! Ты это, что ли?
— Я, — кивнул он. — Здравствуйте, тётя Галина.
Она всплеснула руками.
— Господи… Двадцать лет! Целых двадцать лет тебя тут не видели! Я уж думала, ты и дороги назад не вспомнишь. Мать свою видел?
— Видел. Вчера приехал.
— Ну, слава Богу, — выдохнула тётя Галина. — А то она совсем одна осталась. Мы уже боялись: помрёт, а и хоронить некому будет.
Дмитрий вздрогнул, будто его ударили, но промолчал.
— Сам-то как? — женщина оглядела его с ног до головы. — В городе живёшь?
— В городе.
— Видно, — сказала она. — Одет прилично. Машина, наверное, тоже имеется?
— Есть. За селом оставил. Дорога разбита, не рискнул сюда заезжать.
Тётя Галина усмехнулась, но усмешка вышла невесёлой.
— Понятно. Мы-то по грязи привычные, а тебе уже не по себе. Только ты, Дмитрий, не сердись на мои слова… чужой ты теперь для нас.
Он растерялся.
— Почему чужой?
— Потому что свои — это не те, кто родился и уехал, — тихо ответила она. — Свои здесь живут. Дрова рубят, картошку садят, больных навещают, на похороны приходят. А ты появился через двадцать лет и думаешь, что все бросятся радоваться? Ты ведь оставил нас. И мать оставил, и село, и могилы своих.
Она говорила без злобы, без желания уколоть. Просто, устало, как человек, который слишком часто видел одно и то же и давно перестал чему-либо удивляться.
Дмитрий стоял у колодца, опустив глаза, и не находил ответа. Потому что ответить было нечем. Тётя Галина сказала правду.
К вечеру он пошёл на кладбище.
Оно находилось за селом, на невысоком холме. Дорогу Дмитрий помнил с детства: на Пасху они ходили туда с отцом, несли крашеные яйца, куличи, убирали сухую траву возле родных могил. Отец держал его за руку и показывал кресты один за другим: «Вот это твой дед, Виктор Николаевич. А там прадед. А рядом дедов брат. Запоминай. Здесь твой корень, твоя земля».
Он запомнил. Только память, как оказалось, ещё не значит верность.
Кладбище заросло высокой травой. На многих могилах давно никто не бывал: кресты накренились, железные оградки покрылись ржавчиной, портреты на памятниках выцвели так, что лица уже невозможно было разобрать. Дмитрий долго ходил между холмиками, пока наконец не нашёл отцовскую могилу. Небольшой земляной бугор, простой деревянный крест, и неровно вырезанная ножом надпись: «Семёнов Иван Петрович, 1952–2019».
Семь лет. Отец семь лет лежал здесь, под этим небом, а Дмитрий ни разу не приехал. Ни на похороны. Ни на сороковой день. Ни на годовщину. Ни просто так — постоять рядом.
Он опустился на колени прямо в мокрую траву. Из рюкзака достал бутылку водки — нелепый, городской жест, будто этим можно было хоть что-то искупить. Налил в маленькую стопку и поставил её у креста.
— Прости, батя, — прошептал Дмитрий. — Прости, что не приехал. Прости, что маму одну оставил. Прости, что сыном тебе не был.
Над соснами протянулся глухой вечерний шум, и где-то в стороне, за тёмной полосой деревьев, раздался далёкий собачий лай.