Она тут же распахнула руки и прижала меня к себе так крепко, будто мы расстались не вчера, а много лет назад.
— Как я счастлива тебя видеть!
Я на мгновение даже растерялась. «Доченька». Из уст женщины, которая всего неделю назад называла меня снисходительным «милочка» и убирала мои подарки подальше, это звучало почти неправдоподобно.
— А это, значит, ваша мама? — Наталья повернулась к моей матери с сияющей улыбкой. — Ирина… простите, не знаю отчества? Очень рада знакомству. Я столько слышала о вашей замечательной дочери. Просто редкая девушка, настоящее золото.
Мама протянула ей руку, сухо пожала и едва заметно кивнула. Ни одного лишнего слова.
Первый час Наталья играла безупречную хозяйку. Подливала маме вино, громко восхищалась моими десертами, то и дело называла нас с Антоном «нашими голубками». Я сидела за столом и почти не верила происходящему. Неужели она действительно одумалась? Неужели тот разговор всё-таки что-то в ней изменил?
Антон под столом нашёл мою руку, сжал пальцы и тихо прошептал:
— Видишь? Всё становится нормально.
Я провела большим пальцем по складке на белой скатерти и впервые за вечер позволила себе выдохнуть.
Глупая. Какой же наивной я тогда была.
Позднее мне стало ясно, ради чего устраивалось это представление. Наталье нужно было, чтобы я утратила настороженность. Чтобы решила: война окончена, можно опустить щит. И ещё ей требовались свидетели — её «случайно» оказавшиеся за соседним столиком подруги, все в пудре, украшениях и с одинаково внимательными взглядами. Им следовало увидеть, какая Наталья великодушная. Как она, такая важная, снисходит до людей попроще.
И она действительно снисходила. С видимым удовольствием.
— Ирина, а вы, если не секрет, чем занимаетесь? — спросила она между горячим и десертом. В голосе снова появился тот самый звук, будто ногтем провели по тонкому стеклу. — Дарья вроде упоминала, что вы какие-то помещения сдаёте?
— Сдаю, — спокойно ответила мама.
— Помещения? Это как — квартиру пенсионерам? Или комнатку студентам? — Наталья изобразила живой интерес, но глаза у неё оставались холодными. — Сейчас, конечно, и на таком можно копейку заработать. Похвально, что в вашем возрасте вы не сидите сложа руки.
За соседним столом её приятельницы тут же притихли и стали слушать внимательнее.
— Небольшой бизнес-центр, — ровным голосом уточнила мама. — На улице Тихой.
— А, офисы, — Наталья небрежно взмахнула рукой, как будто тема сразу потеряла для неё ценность. — Ну это, прямо скажем, не самое сложное дело. Стены стоят — сдавай и пересчитывай деньги. Не то что салоны держать: там за каждым мастером нужен глаз да глаз.
Она откинулась на спинку стула, явно довольная собственной фразой.
— Хотя, разумеется, — добавила она чуть тише, но именно так, чтобы услышали все вокруг, — от происхождения никуда не уйдёшь. Одни люди рождены руководить, другие — обслуживать. Это, знаете ли, порода. Её видно сразу.
Под столом я скомкала салфетку в кулаке. Антон уже хотел что-то сказать, но мама едва заметно повернула к нему голову и чуть качнула ею. Молчи.
И тут я уловила странную деталь.
Когда мама назвала улицу Тихую, её лицо не изменилось ни на миллиметр. А вот Наталья, сама повторив это название, вдруг будто споткнулась на полуслове. Всего на секунду. Словно «Тихая» задела в памяти какую-то ниточку. Она нахмурилась, сделала глоток, снова постучала ногтем по бокалу.
Тогда я не придала этому значения.
Официант поставил перед нами десерт. Беседа кое-как продолжалась, но Наталья уже заметно выпала из своей роли. Она то смотрела на маму, то отводила взгляд, будто пыталась вытащить из памяти что-то давно забытое.
— Извините, Ирина, — вдруг произнесла она. — А ваша фамилия какая? Всё Дарья да Дарья, а фамилию я, признаться, так и не уточнила.
— Узнаете, когда придёт время, — мягко ответила мама.
И улыбнулась. Впервые за весь вечер.
Я осторожно вдохнула. Может быть, пронесёт. Может, всё ещё закончится без сцены.
Но воздух вокруг уже сделался плотным и тяжёлым. Так бывает перед грозой: небо ещё светлое, ни одной капли не упало, а дышать уже трудно.
Наталья неторопливо доела десерт, промокнула губы краешком салфетки и положила её рядом с тарелкой тем самым жестом, который я успела хорошо выучить. Так она обычно делала перед тем, как сказать что-нибудь особенно ядовитое.
— Что ж, — протянула она. — Раз уж мы сегодня собрались все вместе, пожалуй, лучше высказаться прямо. Без недомолвок.
Антон резко побледнел. Я почувствовала, как у меня леденеют пальцы.
И тогда Наталья произнесла слова, после которых этот вечер окончательно перестал быть просто семейным ужином.
— Обслуга нам не ровня.
Она сказала это буднично, глядя моей матери прямо в глаза. Так спокойно, будто сообщала время или погоду.
— Вы только не принимайте близко к сердцу, Ирина. Тут ничего личного. Просто мы из разных кругов. Ваша дочь — девушка приятная, спору нет, трудолюбивая, с руками. Но у нас семья с определённым положением. А те, кто продаёт пирожные за деньги и сдаёт офисы, как ни назови, всё равно остаются обслуживающим персоналом. Антону нужна женщина его уровня.
Она поднялась из-за стола, отодвинула стул и заговорила громче — так, чтобы услышал не только наш столик, но и половина зала:
— Поэтому благодарю, что пришли. Но никакого сватовства не будет. Не смею вас задерживать.
Она выгоняла нас. Посреди ресторана. При всех. При своих подругах, которые уже наклонились друг к другу и шептались, бросая на нас жадные взгляды. Официант застыл с подносом в руках. За соседними столами воцарилась неприятная, липкая тишина.
Семь месяцев я терпела это по капле. Семь месяцев проглатывала намёки, улыбки, унижения, обидные фразы, сказанные будто невзначай. А теперь она выплеснула всё сразу. Не на меня — на мою мать. При полном зале.
И в этот миг внутри меня что-то наконец щёлкнуло и встало на своё место. Без крика, без вспышки, без грома. Просто тугой узел, который всё это время душил меня, вдруг развязался. На место стыда пришла холодная, почти прозрачная ясность.
Я поднялась. Медленно. Очень спокойно.
Антон встал вместе со мной — и, что было особенно важно, сделал это раньше, чем успел понять, что произойдёт дальше. Он крепко взял меня за руку, повернулся к матери и произнёс:
— Мама.