В квартире было слишком много света: люстры, бра, отражения в огромных зеркалах почти на полстены. Казалось, Наталья специально устроила всё так, чтобы любоваться собой сразу со всех ракурсов.
Свой подарок я вручила Антону первой. Он развернул коробку, увидел часы, просиял, крепко прижал меня к себе. На одно короткое мгновение мне даже показалось: вот оно, наконец-то. Сейчас всё станет проще. Сейчас мы снова будем нормальной парой, без этой постоянной борьбы за право просто быть рядом.
Но потом слово взяла Наталья.
— Антоша, у мамы для тебя тоже кое-что есть, — сказала она и подала ему плотный конверт. Подбородок у неё привычно поплыл вверх — так бывало каждый раз, когда она заранее наслаждалась эффектом. — Путёвка. Турция. Отличный отель, две недели. Тебе, сынок, давно пора выдохнуть. Отдохнуть от всей этой суеты.
Антон вскрыл конверт. Внутри лежали две путёвки. На него и на Наталью.
— Мам, а… — он запнулся и посмотрел на меня. — А Дарья?
— Дарье, думаю, сейчас не до поездок, — мягко улыбнулась Наталья. — У неё же работа. Тортики. Кто их там без неё печь будет?
Слово «тортики» она произнесла с такой снисходительной нежностью, будто говорила о детской игре в песочнице. Потом лёгко стукнула ногтем по бокалу.
А я стояла посреди комнаты с тортом в руках. С тем самым, с солёной карамелью, над которым провела почти всю ночь. И вдруг с неприятной ясностью поняла: поставить его даже некуда. Весь стол был занят её фарфором, хрусталём и идеально разложенными салфетками.
Знаете, что оказалось обиднее этих путёвок? Даже не Турция. А то, что шарф, который я связала Антону сама, потратив три вечера, Наталья «случайно» куда-то убрала, когда разбирала подарочные пакеты.
— Ой, а где же он? — удивлялась она с безупречно невинным лицом. — Наверное, закатился к вещам. Ничего, найдётся, не волнуйся.
Он не нашёлся. Ни в тот вечер, ни позже.
Пустяки, скажете? Возможно. Только из таких пустяков она и выстроила между нами стену. Аккуратно, терпеливо, кирпич за кирпичом. Семь месяцев подряд.
Я вышла на балкон, чтобы хоть немного прийти в себя. За окнами шумел вечерний город, снизу тянуло дымком от чьего-то шашлыка, машины шуршали по дороге. И мне вдруг до боли захотелось домой — в мой маленький цех, где пахло ванилью, кремом и тёплой выпечкой. Там я была не «милочкой», не временным недоразумением рядом с её сыном. Там я была хозяйкой.
Дверь на балкон осталась приоткрытой, и я услышала голос Натальи. Она говорила по телефону негромко, но слов было достаточно, чтобы всё разобрать.
— Да что вы мне объясняете… Я прошу всего три месяца отсрочки. Три! А эти кровопийцы из управляющей компании упёрлись и всё. За аренду содрали, как с родной, а войти в положение — нет, не могут. Ничего, я ещё найду на них управу. Собственник там у них сидит, носа не показывает, только деньги загребает. Барыги.
Тогда я не придала этому значения. Ну аренда, ну помещения, ну какие-то взрослые деловые неприятности. У кого их нет? Салоны, договоры, счета — скучная часть жизни, в которую я не хотела вникать.
Если бы я только знала, о каком именно помещении шла речь.
Когда я вернулась в гостиную, Наталья как раз с тяжёлым вздохом рассуждала перед гостями о том, как трудно сейчас найти сыну достойную женщину.
— Современные девочки, — говорила она, медленно качая головой, — часто совсем без корней. Ни воспитания, ни манер, ни серьёзного образования. Хорошо ещё, что мой Антоша разборчивый.
Во мне что-то натянулось до звона.
Я подошла к столу и поставила торт прямо на её белоснежную скатерть, между хрусталём и дорогими тарелками.
— Наталья Павловна, — произнесла я ровно, не отводя взгляда. — Корни у меня есть. И семья есть. И образование тоже. А ещё у меня есть дело, которое я подняла сама, без чужих денег и связей. Я кондитер. Я пеку торты. И горжусь этим куда больше, чем некоторые гордятся деньгами, происхождение которых не всегда понятно.
В комнате сразу стало так тихо, что слышно было, как кто-то поставил бокал на блюдце.
— Мой цех кормит не только меня, но ещё четырёх человек, — продолжила я уже спокойнее, хотя внутри всё дрожало. — А такие «тортики», как вы их называете, у меня заказывают на свадьбы, где гостей больше, чем ваших знакомых в этой комнате. Поэтому не надо говорить со мной о роде и племени. Об этом я вам, возможно, ещё расскажу. Только в другой раз.
Я сама не ожидала, что смогу сказать это вслух. Слова выходили чётко, твёрдо, будто я заранее много раз репетировала их перед зеркалом.
Наталья медленно опустила бокал на стол. Впервые за весь вечер она не нашла, чем ответить.
Гости переводили взгляды с неё на меня и обратно. Антон под столом сжал мою руку. То ли хотел поддержать, то ли остановить — я так и не поняла.
Я вышла в прихожую, надела пальто и задержалась перед зеркалом. Сердце стучало где-то в горле, зато внутри стало неожиданно легко. Впервые за эти семь месяцев я сказала Наталье именно то, что думала.
Антон почти сразу выбежал следом.
— Дарья, подожди, — прошептал он. — Ты… ты молодец. Прости меня. Я давно должен был за тебя заступиться.
— Должен был, — спокойно согласилась я.
Потом поцеловала его в щёку. Я не злилась на него по-настоящему. Он был таким, каким был. Мягким, добрым, не слишком смелым. И я ведь сама его выбрала.
Мы договорились, что на ужине-знакомстве всё будет иначе. Что он не позволит матери снова меня унижать. Что встанет рядом со мной, а не между нами и собственной растерянностью.
Он обещал.
Домой я ехала на такси, смотрела на огни за окном и думала, что, может быть, лёд действительно тронулся. Что Наталья наконец поняла: со мной нельзя обращаться как с пустым местом.
Какая же я была наивная.
Потому что через две недели, на том самом ужине, она встретит меня такой широкой и ласковой улыбкой, какой я от неё ещё ни разу не видела. А я, глупая, почти поверю.
Ужин Наталья назначила в ресторане. Не самом дорогом в городе, нет. Но из тех, где официанты склоняются чуть ниже нужного, скатерти выглядят дороже некоторых платьев, а меню подают без цен.
— Пусть ваша мама посмотрит, как живут приличные люди, — сказала она мне по телефону с той самой бархатной вежливостью, от которой хотелось сжать зубы.
Я приехала заранее, почти за час, вместе с мамой. Мою маму звали Ирина. Она, как всегда, держалась спокойно. Короткая седая стрижка, прямая спина, недорогой костюм, который сидел на ней так, что рядом любое золото казалось дешёвой мишурой. Она не любила яркий макияж, не носила массивных колец и никогда не пыталась выглядеть богаче, чем была.
«Женщину, Дарья, украшает не то, что на ней надето, а то, что стоит за её спиной», — часто говорила она мне в детстве.
Мы заняли большой стол у окна. Я успела заказать воду, поправить салфетку и несколько раз проверить телефон.
И в этот момент в зал вошла Наталья.
— Дарья! Доченька! — воскликнула она так радостно и звонко, словно ждала меня весь вечер.