Но в его нынешнем состоянии это движение вышло не улыбкой, а короткой болезненной судорогой.
— Ма… — выдавил он с трудом и сразу умолк, будто язык перестал слушаться. Через несколько секунд попытался ещё раз: — Ма-ри…
Марина застыла в паре шагов от кровати. Руки у неё неподвижно опустились по швам, пальцы казались чужими.
— Здравствуйте, — произнесла она сухо.
За её плечом Алина едва слышно втянула воздух.
Максим медленно приподнял левую руку. Движение давалось ему тяжело, будто рука была налита свинцом. Он потянулся к Марине, но она не сделала ни шага навстречу.
— Зачем ты велел меня разыскать? — спросила она почти без интонации.
Рука бессильно опустилась на одеяло. Максим прикрыл глаза, потом снова открыл их и перевёл взгляд на Алину. Девочка тут же подошла ближе, склонилась над ним.
— Пап, не волнуйся. Тихо. Не спеши.
Он опять посмотрел на Марину. Левая ладонь поползла к тумбочке; пальцы беспомощно заскребли по гладкой поверхности, пытаясь что-то нащупать. Алина поняла быстрее, чем он успел показать.
— Тетрадь, — тихо сказала она и вынула из ящика помятый блокнот вместе с ручкой.
Максим взял ручку левой рукой. Держал её неловко, по-детски, зажав почти всем кулаком. Писал он мучительно долго: каждая линия, каждая закорючка отнимала силы. Наконец он развернул лист к Марине.
Буквы плясали, сползали вниз, сливались между собой так, что слово едва можно было разобрать.
«Прости».
Всего одно слово. Семь букв.
Марина смотрела на него, и внутри поднималось что-то горячее, вязкое, мутное. Это не было чистой злостью. И не было обычной болью. Скорее — нечто среднее, странное, давнее, для чего у неё не находилось названия.
— Прости, — повторила она вслух, будто пробуя слово на вкус. — Ты исчез тридцать один год назад. Сказал, что скоро вернёшься. Я ждала. Сначала месяц. Потом два. Потом целый год. А потом просто перестала ждать.
— Ма… — снова попытался произнести он.
Из опущенного уголка рта потекла слюна. Алина молча промокнула её салфеткой, не отводя глаз.
— Не надо, — остановила его Марина. — Не говори. Я приехала не за этим.
В палате повисла тишина. На экране беззвучного телевизора ведущий в белом фартуке раскатывал пласт теста на ярком столе.
— Я хотела увидеть тебя, — продолжила Марина уже тише. — Просто убедиться. Потому что тридцать один год я носила в себе пустое место, и это пустое место называлось тобой. Мне нужно было понять, что ты не мираж. Что ты правда есть. Что я всё это время не придумала тебя.
Она замолчала и вдруг с пугающей ясностью осознала: именно это и было правдой. Она приехала не для того, чтобы простить. Не для того, чтобы высказать обвинения. Ей нужно было только посмотреть на него живого и настоящего.
Максим снова взял ручку. На этот раз писал ещё дольше. Останавливался, тяжело переводил дыхание, пальцы дрожали, линии расползались. Потом он опять повернул блокнот.
«Виноват. Струсил. Двое — слишком. Выбрал неправильно».
Марина перечитала написанное несколько раз.
Двое.
Он говорил о двух женщинах? О двух семьях? Или о двух детях?
— Двое? — переспросила она, не сразу узнавая собственный голос.
Алина осторожно коснулась её локтя.
— Он… рассказывал мне. Уже потом, когда я стала старше. Что тогда у него были вы и мама. Одновременно. И он не знал, как поступить. А потом мама забеременела мной, и он… остался с нами.
Марина повернула голову к девочке. Та стояла, опустив взгляд, и нервно крутила ремешок рюкзака в пальцах.
— Остался, — медленно повторила Марина.
Это слово тяжело упало между ними, будто кто-то уронил на пол камень.
Из больницы она вышла почти не помня как. Очнулась только на парковке. Дождь уже прекратился, но асфальт ещё блестел мокрой плёнкой, а в лужах качались жёлтые листья, похожие на крошечные лодки.
Алина догнала её у машины.
— Марина Викторовна!
Марина не повернулась. Тогда девочка обошла её и встала прямо перед ней.
— Я понимаю, что вы можете сердиться, — быстро сказала она. — Вы имеете право. Но ему правда плохо. И он правда раскаивается. Не просто так говорит.
Марина посмотрела на неё внимательнее. На носу и щеках Алины были веснушки — мелкие, светло-рыжие, россыпью по коже. У Марины в детстве были почти такие же. Мать когда-то мазала ей лицо кефиром, уверенная, что так веснушки станут бледнее.
— На тебя я не сержусь, — сказала Марина.
— Я знаю.
— И на него, кажется, тоже не сержусь.
Алина нахмурилась, явно не понимая.
— Я злюсь на себя, — пояснила Марина после паузы. — За то, что приехала. За то, что мне не всё равно. Ведь должно быть всё равно. Давно должно. А мне всё равно не всё равно, и именно это бесит больше всего.
Алина помолчала, подбирая слова. Потом тихо произнесла:
— Может, это и нормально. Когда не всё равно.
Марина задержала на ней взгляд. Шестнадцать лет. Стоит на промокшей больничной парковке, говорит взрослые вещи негромким охрипшим голосом. Хотя должна была бы сейчас сидеть в наушниках, переживать из-за контрольной и переписываться с подружками.
— Кто у тебя дома? — спросила Марина.
— Мама. Но она поздно возвращается. Сейчас работает в две смены. Из-за больницы. Там же палата платная.
— Из-за палаты?
— Ну да. У папы нормальной страховки не было, а мама решила, что в платной ему будет лучше.
Марина кивнула, и ей вдруг стало стыдно. Остро, быстро, как от пощёчины. Пока она тридцать один год бережно выращивала свою пустоту, словно редкий ядовитый цветок, другая женщина — мать Алины — брала дополнительные смены, чтобы оплачивать лечение человека, который когда-то выбрал её и бросил прежнюю семью.
Оказалось, мир устроен гораздо сложнее, чем Марине хотелось бы.
— Садись, — сказала она. — Подвезу тебя.
В машине Алина устроилась на переднем сиденье и почти сразу отвернулась к окну. Наушники снова висели у неё на шее, из них едва пробивалась мелодия.
— Что слушаешь? — спросила Марина, скорее чтобы разорвать неловкое молчание.
— «Океан Ельзи».
— Вакарчука?
— Ага.
Марина едва не усмехнулась. В конце девяностых, когда ей было шестнадцать, она слушала те же песни на стареньком кассетном плеере, лёжа на кровати в маминой однокомнатной квартире. И представляла, что отец однажды вернётся, заберёт её, и они поедут к морю.
— «Там, де нас нема»? — спросила она.
— Нет. «Не питай».
— Хорошая.
Алина повернулась к ней.
— Вы тоже слушали?
— Слушала. Очень давно.
Девочка кивнула и снова уставилась в окно. Но Марина успела заметить, как у неё чуть дрогнул уголок рта. Почти улыбка. Первая за весь день.
Дальше они ехали молча. За стеклом проплывали фонари, мокрые стены домов, вывески магазинов, редкие прохожие под зонтами. Город жил обычным субботним вечером, и ему не было никакого дела ни до старика в больничной палате, ни до двух его дочерей в серой машине.
Алина жила на Троещине, в старой панельной девятиэтажке. Марина остановилась у подъезда.
— Спасибо, — сказала Алина и потянулась к ручке двери.
— Подожди.
Девочка замерла.
— Продиктуй мне свой номер. Нормально продиктуй, чтобы я записала, а не через какие-то пересланные сообщения.
Алина назвала цифры. Марина внесла контакт в телефон.
— Если что-нибудь понадобится, звони.
Алина кивнула, вылезла из машины и пошла к подъезду. На середине дорожки остановилась, обернулась и коротко махнула рукой — неловко, почти смущённо. Потом скрылась за дверью.
Марина ещё минут пять сидела за рулём, глядя на тёмные окна дома. Наконец на четвёртом этаже загорелся свет.
Алина дома.
Только после этого Марина включила передачу и поехала к себе.
Прошла неделя. Затем ещё одна.
В больницу Марина больше не ездила, но с Алиной переписывалась каждый день. Сначала сообщения были короткими, сухими, почти деловыми.
«Как он?»
«Получше. Сегодня сам ел».
«Рука?»
«Пока плохо. Но пальцы немного двигаются».
«Понятно».
Постепенно переписка изменилась. Однажды Алина прислала фотографию из школы: небольшого робота, которого они собирали на кружке. Марина ответила: «У моего сына тоже такой кружок». Алина написала: «Правда?» И с этого всё незаметно сдвинулось.
Они стали говорить о роботах, о музыке, о ненавистной алгебре, которую Алина терпеть не могла, и о географии, которую, наоборот, обожала.
Марина всё чаще ловила себя на том, что ждёт этих сообщений. Утром, беря телефон, она первым делом проверяла, не написала ли Алина. И каждый раз чувствовала себя предательницей. Перед собой семилетней — той девочкой, которая сидела у окна и ждала отца, так и не дождавшись. Перед матерью, которая тридцать лет пекла шарлотки, лишь бы занять руки и не думать о прошлом.
Но отвечать Марина всё равно продолжала.
Алексей всё видел и не задавал лишних вопросов. Он вообще умел молчать так, как не умел больше никто из знакомых Марины. Его молчание не давило, не требовало объяснений. Оно было спокойным, как гладкая вода в безветренный день.
Однажды вечером он всё-таки спросил:
— Ты ещё поедешь к нему?
— Не знаю.
— Марин… — Алексей помолчал, осторожно подбирая слова. — Ты ведь злишься, что когда-то он сделал выбор. Но сейчас ты сама стоишь перед тем же.
— Перед чем?
— Перед выбором. Оставаться в обиде или выбрать что-то другое.
Марина посмотрела на него. Алексей сидел за кухонным столом в старой домашней футболке, рядом стояла кружка давно остывшего чая. Высокий, широкоплечий, с чуть неровной улыбкой и тихими внимательными глазами. Человек, который за десять лет их брака ни разу не пытался приказать ей, как жить.
— Я даже не понимаю, что такое это «другое», — призналась она.
— И не обязательно понимать сразу, — сказал Алексей. — Просто выбери.
В следующую субботу позвонила Алина. Голос у неё был не такой, как обычно: сдавленный, тонкий, с дрожью на согласных.
— Марина Викторовна… можно я к вам приеду?
Марина сразу выпрямилась.
— Что случилось?
— Мама. Она на работе упала. Обморок. Её забрали в больницу. Говорят, уже лучше, но она всё равно там. А я одна.
Марина закрыла глаза. Медленно вдохнула. Так же медленно выдохнула.
— Адрес помнишь?
— Да.
— Приезжай.
Алина появилась примерно через час. Промокшая, озябшая, с рюкзаком за плечами и пакетом в руке, в котором лежали учебники.