— Но не в тот же день, — добавила она после короткой паузы. — Года через пять после того, как он ушёл. Одна соседка случайно заметила его в другом конце города. Он катил детскую коляску.
У Марины внутри всё резко стянуло — где-то под рёбрами, туго и болезненно, словно невидимая петля затянулась на вдохе.
— Ты знала пять лет. Потом десять. Потом двадцать. И всё это время молчала.
— А что, по-твоему, я должна была сделать? — голос Светланы Андреевны стал почти шёпотом, но теплее от этого не сделался. — Когда я узнала, тебе было двенадцать. Что бы изменилось, скажи?
— Всё.
— Ничего, — жёстко оборвала её Светлана Андреевна. — Он всё равно не пришёл бы назад. А ты бы только сильнее себя изводила.
Она опустилась на стул напротив дочери и положила ладони на колени. Небольшие, покрасневшие от горячей воды руки, с белёсой мукой под ногтями. Те самые руки, которые тридцать один год тянули на себе дом, быт, ребёнка, всю их жизнь.
— Марина, выслушай меня, — сказала она уже спокойнее. — Я поступила так, как тогда считала нужным. Может быть, неправильно. Может, надо было иначе. Но в тот момент мне казалось: тебе это знать ни к чему.
Марина смотрела на мать и не могла разобраться в себе. Что в ней сейчас было сильнее — злость, обида, растерянность? Или странная, горькая благодарность за попытку уберечь? Всё смешалось в один тугой ком, и ни одно чувство нельзя было отделить от другого.
— Он в больнице, — произнесла она наконец. — У него инсульт.
Светлана Андреевна лишь моргнула. Один раз. Затем поднялась, подошла к плите и нажала кнопку чайника.
— Чай будешь?
Но Марина поняла: это был вопрос вовсе не о чае.
Домой она добралась уже ближе к вечеру. Илья спал. Алексей сидел на кухне перед ноутбуком, освещённый холодным светом экрана.
— Ну? — спросил он, даже не сразу оторвавшись от работы.
— Она знала, — Марина остановилась у стола. — Всё это время знала.
Алексей медленно закрыл крышку ноутбука.
— Сядь.
Она послушно опустилась на стул. Желудок сводило от голода, но одна мысль о еде вызывала тошноту. Внутри поселилось неприятное, разъедающее ощущение — не пустота и не сытость, а что-то третье, мучительное.
— И что ты теперь собираешься делать? — тихо спросил Алексей.
— Ничего.
— Марин…
— Ничего, Алексей. Я тридцать один год прожила без него. И дальше как-нибудь проживу.
Он кивнул. Не стал давить, убеждать, задавать лишние вопросы. Просто поднялся, вынул из холодильника контейнер с супом, перелил в кастрюлю и поставил греться. Потом вернулся за стол и, будто между прочим, начал рассказывать, как Илья полчаса доказывал ему, что Плутон больше не считается планетой, причём так убедительно, что Алексей почти поверил.
Марина слушала, но смысл слов до неё почти не доходил. Перед глазами снова и снова возникало лицо Алины. Серо-зелёные глаза. Движение, которым девочка убирала волосы за левое ухо. И её голос: «Он просил».
Спать Марина легла около полуночи, но до трёх часов только ворочалась, прислушиваясь к ровному дыханию Алексея и глядя в темноту потолка. В голове крутилось одно и то же: с коляской. Соседка увидела его с коляской. Значит, когда самой Марине было двенадцать, той девочке, Алине, было примерно пять. Он уже подбрасывал к потолку другую дочь. Наверное, тоже ловил. И, может быть, кто-то другой смеялся и кричал: «Максим, прекрати!»
А может, никто не кричал. Может, там всё было тихо, спокойно, правильно.
И от этой мысли боль почему-то стала острее, чем от всех остальных.
Целую неделю Марина притворялась, будто ничего не случилось. Ездила на работу, сводила чужие отчёты, проверяла дебет с кредитом, сверяла накладные и цифры в таблицах. Цифры были ясными, послушными, честными. Они не смотрели на неё серо-зелёными глазами и не просили невозможного.
Но в среду, во время обеденного перерыва, она разблокировала телефон и увидела сообщение с незнакомого номера.
«Здравствуйте, Марина Викторовна. Это Алина. Папе немного лучше, его перевели из реанимации. Он опять спрашивал о вас. Простите, если пишу не вовремя».
Марина прочитала сообщение один раз. Потом второй. Потом третий. Заблокировала экран. Через минуту снова включила.
«Папе немного лучше». Папе.
Это слово резануло особенно глубоко. Алина имела право так говорить. Настоящее, полное, живое право. Она выросла рядом с ним. Она знала его каждый день.
А что знала Марина? Большие ладони. Запах машинного масла. И обещание: «Скоро».
Она не ответила.
На следующий день пришло ещё одно сообщение. С фотографией.
На снимке Алина сидела на больничном стуле рядом с койкой. На кровати лежал мужчина — исхудавший, небритый, с тонкой трубкой у носа. Правая рука неподвижно лежала поверх одеяла, а левой он едва заметно держался за Алину.
Марина увеличила изображение и долго всматривалась в лицо.
Она его не узнала. Совсем. Ни одной черты, за которую можно было бы зацепиться. Мужчина на фотографии был старым, больным, чужим. Он никак не соединялся в её памяти с тем человеком, который когда-то подбрасывал её к потолку.
А потом она заметила шрам.
На тыльной стороне левой кисти, между большим и указательным пальцами, тянулся светлый длинный след, похожий на тонкий полумесяц. Этот шрам Марина помнила. Помнила, как в детстве водила по нему пальцем, когда отец укладывал её спать, и спрашивала: «Папа, откуда он?» А он отвечал: «Луна упала».
Луна упала.
Она выключила телефон, положила его экраном вниз и просидела так до конца перерыва, почти не двигаясь. Коллега Кристина заглянула к ней и спросила, всё ли нормально. Марина сказала: «Да», — поднялась и вернулась к работе.
В пятницу вечером она забрала Илью с занятий по робототехнике. Он забрался в машину, швырнул рюкзак на заднее сиденье и тут же, не пристегнувшись до конца, начал рассказывать про нового робота, которого они программировали на занятии.
— Мам, он правда сам объезжает препятствие. Сам! Без команды. Представляешь?
Марина кивала, но думала совсем о другом.
— Мам, ты меня вообще слышишь?
— Слышу, Илья.
— У тебя лицо такое, будто не слышишь.
Она взглянула на него в зеркало заднего вида. Одиннадцать лет. Русые вихры. Щербатая улыбка, точь-в-точь как у Алексея.
— Слышу, — повторила Марина уже мягче. — Расскажи ещё раз, как именно он объезжает препятствие.
Илья сразу оживился и начал сначала — подробнее, громче, с жестами. А Марина вела машину и думала: вот так, наверное, всё и держится. Ребёнок рассказывает тебе про робота, ты киваешь, задаёшь вопросы, и ему этого хватает. Хватает, чтобы его мир оставался целым.
Её собственный мир когда-то тоже стал целым без отца. Она собрала обломки сама, склеила их работой, семьёй, привычками, ежедневной рутиной. Закрыла трещины делами, заботами, списками покупок, уроками, отчётами.
А у Алины всё рушилось именно сейчас. Её отец лежал в больнице, и шестнадцатилетняя девочка ездила по чужим адресам, звонила в чужие двери и просила людей, которые не хотели её видеть.
Поздним вечером, когда Илья уснул, Марина взяла телефон и набрала номер Алины.
Ответили почти мгновенно, на первом же гудке.
— Алло? — голос девочки был натянутым, хрупким, как тонкая струна.
— Это Марина. В какой он больнице?
На том конце наступило молчание. Долгое. Потом Алина назвала адрес и после короткой паузы добавила:
— Спасибо.
Марина сбросила вызов, не найдя, что сказать в ответ.
Больница располагалась на другом конце города. Длинное серое здание стояло за чугунной оградой. На мокром асфальте парковки липли к лужам жёлтые листья. В воздухе смешались сырость, холод и резкий химический запах — тот самый больничный запах, который невозможно перепутать ни с чем другим.
Марина остановилась у входа и не смогла заставить себя шагнуть внутрь.
На лавочке неподалёку сидел мужчина в тёмной куртке и листал телефон. Мимо прошла медсестра в зелёном халате, толкая перед собой каталку с бельём. Всё выглядело буднично. Обычная суббота у больничных дверей.
Она простояла так около десяти минут. Потом достала телефон и написала Алине: «Я у входа».
Через три минуты девочка появилась на крыльце. Та же ветровка, тот же рюкзак за плечами. Только волосы теперь были собраны в хвост, и наушников не было.
— Привет, — сказала Алина, неловко переступая с ноги на ногу.
— Привет.
Они молча смотрели друг на друга, и Марина вдруг подумала, что более странной встречи в её жизни ещё не было. Стоять у больницы рядом с девочкой, которая приходится тебе сестрой, которую ты видишь всего второй раз, и знать, что вас связывает только один человек — тот, кто сейчас лежит на третьем этаже с парализованной правой стороной.
— Он знает, что ты пришла? — спросила Алина.
— Нет.
— Тогда я, наверное, сначала зайду сама. Подготовлю его.
Марина кивнула.
Алина скрылась за дверями. Марина села на лавочку, где до этого сидел мужчина с телефоном. Положила ладони на колени и стала ждать.
Пахло мокрой листвой и дезинфекцией. Где-то за углом ровно, однообразно гудела вентиляция. Марина слушала этот гул и снова спрашивала себя: зачем она здесь?
Не ради него. Не из жалости. Не потому, что в ней вдруг проснулся дочерний долг, которого давно уже не было.
Тогда зачем?
Ответ так и не появился, пока Алина не вернулась.
— Можно, — тихо сказала она и потянула Марину за рукав почти по-детски.
Палата оказалась на две койки. Вторая стояла пустая. В углу беззвучно работал телевизор: на экране кто-то готовил еду в яркой студии.
Он лежал у окна. Сильно похудевший, осунувшийся, с тёмными следами от капельниц на левой руке. Правая рука лежала поверх одеяла безжизненно, как чужая. Лицо перекосило, левый угол рта был опущен.
Но глаза оставались живыми.
Он увидел Марину, и по его лицу прошло мучительное движение — слабая попытка выразить то, что когда-то, на здоровом лице, наверняка стало бы улыбкой.