…о которой я даже понятия не имела. И платили за неё из наших общих денег. Можно было по‑человечески сказать: «Оксана, у мамы трудности, давай решим вместе». Вместо этого вы решили поставить меня перед фактом. Так не пойдёт.
Она подтолкнула к Галине папку с бумагами.
— Квартира записана на меня. Я сейчас не пытаюсь никого унизить. Просто хочу, чтобы вы оба поняли: здесь не будет борьбы за главенство. Есть уважение, есть договорённости и есть право на личное пространство. До вечера спальня должна быть полностью освобождена.
Галина побледнела, плечи её напряглись, спина выпрямилась.
— Ты меня выгоняешь?
— Я обозначаю границы, — ровно ответила Оксана. — Это разные вещи. Если Тарас хочет и дальше помогать тебе, пусть делает это из своих личных средств после того, как мы разделим бюджет. Если нужно пару дней, чтобы закрыть сделку, можно обсудить временный вариант — гостиницу или апартаменты. Но спальня — закрытая территория. И ни одной гривны из общего счёта без моего согласия.
Тарас сидел, уставившись в распечатки, будто они могли спасти его от необходимости говорить. Оксана видела, как ходят желваки на его лице. В этом молчании читалось всё: и вина, и страх, и растерянность, и старая привычка мальчика, который привык не перечить матери, когда та повышает голос.
Первой сорвалась Галина.
— Ты слышишь, как она с тобой разговаривает? — бросила она сыну. — Сегодня меня выставит, завтра тебя будет строить. Будешь ходить по расписанию, как под надзором.
Тарас медленно поднял взгляд.
— Мам, хватит.
— Это ты прекрати быть тряпкой! — вспыхнула она. — Я всю жизнь ради тебя положила. А теперь какая‑то Оксана будет указывать, где мне лежать и чем дышать?
Слова повисли тяжёлым грузом. Оксана уже собиралась ответить, но Тарас неожиданно резко поднялся. Стул с противным скрипом проехался по плитке.
— Не «какая‑то», — сказал он тихо, но в этой тишине было больше силы, чем в крике. — Это моя жена. И ты говоришь с ней так, будто она здесь случайная. Прекрати.
Галина моргнула, сбившись. Похоже, она не ожидала, что возражение прозвучит именно сейчас.
— Я вообще-то тебя защищаю.
— Нет, — он покачал головой. — Ты снова делаешь из меня ребёнка. Как в школе, когда решала, с кем мне дружить. Как потом, когда звонила на мои работы и объясняла начальству, чего я «заслуживаю». И я сам виноват, что не остановил это раньше.
Оксана смотрела на него почти так же удивлённо, как и Галина. Он говорил неуверенно, сбиваясь, но впервые — не оглядываясь на материнскую реакцию.
— Я обязан был тебе помогать, — продолжил Тарас. — И хотел. Но не имел права делать это за спиной Оксаны. И уж тем более не должен был привозить тебя сюда, не спросив её. Это моя ошибка. Не её.
Галина открыла рот, затем сомкнула губы. В глазах выступили слёзы — злые, обиженные.
— Значит, вот как. Женился — и мать стала лишней.
— Мать стала проблемой в тот момент, когда решила, что ей все обязаны, — ответил он. — И я хорош. Я боялся твоих истерик, боялся Оксаниной боли, поэтому лгал обеим. Никому от этого легче не стало.
Оксана медленно опустилась на стул. Злость внезапно выгорела, осталась только пустота и усталость. Хотелось тишины — хотя бы на несколько минут.
Но Галина не умела вовремя замолчать. Она схватила стакан, снова поставила его на стол и глухо произнесла:
— Если бы не я, ты бы в институт не поступил. Я тогда дачу заложила. Всё тебе отдала. И имею право хоть на старости лет пожить нормально.
Оксана внимательно посмотрела на неё.
— Жить по‑человечески — это не значит забирать чужое. Ты могла попросить. Прямо сказать: «Мне страшно, мне некуда идти, помогите». Я бы услышала. Но ты вошла сюда так, будто это твоя победа. Вот этого я забыть не смогу.
Галина отвернулась. На несколько минут повисла тишина. За окном грохотал мусоровоз, где‑то на соседнем балконе хлопнула дверь. Обычное утро многоквартирного дома — и от этой будничности происходящее казалось ещё более странным.
Наконец Тарас взял телефон.
— Я сейчас сниму тебе апартаменты на неделю, — сказал он. — За это время либо завершим продажу комнаты, либо найдём другой вариант. Оплачу из своих денег. И да, всё, что осталось у меня на карте, я переведу на общий счёт. Остальное верну с премии и подработок.
Галина смотрела на него так, словно он внезапно заговорил на чужом языке.
— То есть ты меня выставляешь?
— Я пытаюсь исправить то, что сам натворил, — устало ответил Тарас. — Иначе я потеряю семью. И буду заслуживать этого.
Галина ушла в спальню собирать вещи демонстративно громко. Дверцы шкафа хлопали одна за другой, чемодан волочился по полу, пакет с лекарствами падал и снова поднимался. Оксана сидела неподвижно, глядя на стол с распечатками. Ни триумфа, ни радости — только боль и глубокая усталость.
Тарас молча налил ей воды и поставил стакан рядом.
— Оксана…
— Не сейчас, — тихо сказала она. — Я не смогу слушать извинения. Либо сорвусь, либо разревусь. Ни того, ни другого не хочу.
Он кивнул и сел напротив, не пытаясь коснуться её руки. За это она была ему благодарна: показная нежность в такие моменты казалась почти издевательством.
Через полчаса Галина вышла в пальто, хотя на улице было тепло. Губы сжаты в тонкую линию. Чемодан за ней катил Тарас. У двери она остановилась и, не глядя на Оксану, произнесла:
— Ты своего добилась.
Оксана покачала головой.
— Если бы я добилась того, чего хотела, этого утра просто не случилось бы.
Галина ушла, не попрощавшись. Дверь захлопнулась. Тарас ещё какое‑то время стоял в прихожей, словно не решаясь вернуться. Потом подошёл к кухне.
— Я отвезу её, заселю и вернусь. Если нужно, могу переночевать у Олега.
Оксана посмотрела на него. Жалость кольнула в груди — он выглядел потерянным. Но на жалости брак не строится.
— Вернись вечером, — сказала она. — Нам всё равно придётся решать, как жить дальше. И сегодня ты спишь в гостиной.
— Понимаю.
Когда он вышел, квартира будто облегчённо выдохнула. Тишина была хрупкой, но своей. Оксана пошла в спальню, распахнула окно. Постель пахла чужим кремом, на тумбочке остался след от кружки, в шкафу сиротливо висела пустая вешалка. Эти мелочи ранили сильнее любых слов.
Она сняла бельё, закинула в стирку, принялась протирать полки, хотя пыли почти не было. Бесполезная работа, но спасительная: руки заняты — мысли тише. В какой‑то момент взгляд упал на коробку с новогодними игрушками в углу, и она неожиданно опустилась прямо на пол.
Зимой они с Тарасом перебирали эти украшения, смеялись над кривой ватной Снегурочкой, спорили, куда повесить гирлянду. Тогда казалось, что их дом прочный — не роскошный, без дизайнерского ремонта, но честный. И теперь оказалось, что именно честности ему и не хватило.
Вечером Тарас вернулся тихо, словно боялся занять лишнее пространство. Поставил пакет с продуктами, разулся и остановился в коридоре.
— Маму устроил. Комната действительно продаётся, завтра поеду с ней к риелтору. Я перевёл на общий счёт всё, что было на карте. Остальное отдам, как только получу премию и деньги за подработку.
Оксана кивнула, не оборачиваясь от плиты. Она жарила картошку — просто потому, что хотелось чего‑то простого, земного, с понятным запахом и предсказуемым результатом.
