Тишину небольшой, но уютной квартиры, залитой бледным осенним светом, внезапно нарушил настойчивый, требовательный звонок.
Он звучал так громко и властно, словно не просто звонили в дверь, а отчаянно стучали в самое сердце этого спокойного утра, настоятельно требуя обратить на себя внимание.
Звонок, казалось, отражался эхом в каждой мельчайшей пылинке, кружащейся в воздухе, и проникал в каждый уголок сознания Оли, которая пыталась укрыться от мира и от своей неожиданной, непонятной боли.
Она с трудом поднялась с кровати, проведя весь день, закутавшись в одеяло с головой.
Живот ныл и тянулся, словно невидимая рука сжимала его изнутри холодными пальцами.
С вечера боль не отпускала.
По всем расчетам и календарям еще было слишком рано для таких тревожных признаков, и этот факт заставлял сердце сжиматься от страха.
Было страшно вызывать скорую – а вдруг это просто несварение, нервы или усталость?
Вдруг приедут врачи, посмотрят с укором и скажут: «Ты еще молодая, рано паниковать».
И она терпела, надеясь, что если просто отлежится и переждет, боль пройдет сама собой.
Звонок повторился, став еще более настойчивым, почти гневным.
Оля, согнувшись от резкого тянущего чувства внизу живота, с трудом дошла до двери.
Каждый шаг давался с усилием, приходилось опираться на косяки и стену. «Кто же это такой назойливый? – промелькнуло в голове. – Никто не звонил и не предупреждал о визите».
Дрожащей рукой она повернула замок и открыла дверь.
Сразу же отпрянула, прислонившись спиной к холодной стене прихожей.
Глаза расширились от изумления, а во рту пересохло.
На пороге, нахмурив густые седые брови и тяжело дыша после подъема по лестнице, стояла её мать.
Тамара Сергеевна.
Из далекой Семеновки.
За триста километров.
Без звонка.
Без предупреждения. — Мама? – выдохнула Оля, и голос её пронзительно дрогнул. – Ты… как ты здесь?
Мама, а тут вот так… Я ведь так и не успела тебе сказать… Мам… Она попыталась сделать шаг вперед, чтобы впустить мать, но в тот же миг резкая, пронзающая волна боли охватила всё её тело.
Оля невольно вскрикнула и схватилась за живот.
В ту же секунду она почувствовала, как по ногам потекла теплая струя, а на светлом полу прихожей быстро разлилась прозрачная лужа. — Оййй, мамочкаааа! – это был уже не крик, а стон, наполненный растерянностью, ужасом и стыдом.
Она беспомощно оперлась на стену, не в силах пошевелиться, наблюдая за происходящим словно со стороны. «Как же так?
Как это возможно?
Воды?
Но ведь еще слишком рано…» Тамара Сергеевна, не растерявшись ни на мгновение, швырнула на пол тяжелые хозяйственные сумки с деревенскими гостинцами и резко закрыла дверь, защищая дочь от посторонних взглядов. — Ты чего это, Оля, а? – голос матери, обычно твердый и властный, теперь дрожал от тревоги. – Оля, дочка родная, как же так?
Ну-ка, иди ложись, чего стоять-то!
А что делать-то?
А где твой?
Где твой избранник, который должен быть рядом?
Доскрывалась, сама виновата, что сейчас творится! — В командировке он! – быстро, сквозь стиснутые зубы, выдохнула Оля, чувствуя, как новая схватка сковывает её тело. – Мама, дай скорее телефон, он лежит там, на столе!
Скорую вызывай!
Мать схватила мобильник и вложила его в потную ладонь дочери. — Сама набирай, я не знаю ваших каменец-подольских порядков!
Набирай скорее!
Скорая приехала через считанные минуты.
Опытные, суровые врачи быстро оценили ситуацию. — Воды отошли, начинаются роды.
Нужно срочно ехать в роддом, – констатировал фельдшер, помогая устроить Олю на носилки.
Оле удалось на мгновение крикнуть матери, которая в растерянности металась по прихожей: — Мама, ключи от квартиры на тумбочке!
Я тебе позвоню, мама, как всё будет!
Не волнуйся! — А куда звонить-то?
Где тебя искать, дочка?
В какой роддом? – голос Тамары Сергеевны сорвался на высокий, почти детский тон беспомощности.
Она, всегда такая решительная, теперь ощущала себя полностью потерянной в этом чужом городе, в этой непонятной ситуации с дочерью, о жизни которой, как вдруг поняла, знала почти ничего. — В двенадцатый повезем! – прозвучал чей-то голос из медиков, и дверь лифта закрылась, унося Олю в неизвестность.
Тамара Сергеевна осталась одна среди чужих стен, на которых висели фотографии её дочери вместе с незнакомым симпатичным молодым человеком.
Она приехала сюда, в этот город, поддавшись порыву.
