— В вашей квалификации никто не сомневается, — произнёс он ровным тоном. — Но кадровая политика строится с прицелом на завтрашний день компании.
Завтрашний день. Значит, для них я уже вчерашний.
Я вышла из кабинета, стараясь не хлопнуть дверью. Вернулась к себе, опустилась на стул, положила руки на клавиатуру и несколько минут просто смотрела в монитор. На пустом месте мерцал курсор. Маршрутная схема для «Днепр-Транс» была моей разработкой. Не его.
Спустя неделю Кирилл сам подошёл ко мне. Пододвинул стул, сел рядом и аккуратно положил на мой стол папку с распечатанными расчётами.
— Наталья Сергеевна, я вот здесь запутался. Вы три направления свели в один общий пул. Для чего?
Я стала объяснять. Про сам принцип пула, про объединение грузов на промежуточном складе в Полтаве, про сезонный коэффициент, который он вообще не заложил в модель. Кирилл слушал внимательно, быстро делал пометки. Парень был неглупый, я этого не отрицала. Но без моих материалов он бы этот контракт не вытянул не то что за месяц — за год бы не справился.
И так продолжалось каждый день. Почти две недели. По сорок минут, иногда дольше. Четырнадцать рабочих дней — больше девяти часов моего времени ушло на чужой проект. На тот самый проект, который сначала отняли у меня, а потом отдали ему. Из отдела кадров не прозвучало даже формального «спасибо». Зато в квартальной сводке результат уже числился за Кириллом. Его фамилия, его достижение, его «перспективность».
А на ближайшей планёрке я сидела молча и слушала, как Алексей Дмитриевич рассыпается в похвалах «молодому специалисту, показавшему блестящий результат».
В апреле Игорь Павлович назначил общее собрание. Третий этаж, актовый зал, около шестидесяти сотрудников. На стене экран, рядом проектор, на первом слайде крупная надпись: «Кадровая стратегия — 2027».
Я устроилась в четвёртом ряду. Слева сидела Лариса из бухгалтерии, чуть дальше — Ирина из отдела сертификации, через кресло — Олег, инженер, ему пятьдесят один. Все мы были старше сорока пяти. И почему-то оказались рядом, будто нас заранее сгруппировали в отдельную категорию.
Игорь Павлович стоял у экрана и щёлкал пультом. Он говорил о «Talent Management», о «High Potential», об индексе вовлечённости и прочих красивых словах, которые должны были звучать современно. На третьем слайде появилась строка, от которой у меня похолодело внутри: «Целевой средний возраст сотрудника к 2028 году — 32 года».
Тридцать два. А нам — от сорока девяти до пятидесяти шести.
— Компания развивается, — уверенно произносил Игорь Павлович. — Нам нужны люди, которые будут расти вместе с нами ближайшие пятнадцать-двадцать лет. Это вложение в будущее.
Он обвёл взглядом зал. Я отчётливо заметила, как его глаза скользнули по нашему ряду: по мне, по Ларисе, по Олегу. Скользнули — и тут же ушли дальше, туда, где сидели молодые сотрудники. Словно нас в зале уже не существовало.
Лариса рядом крепко поджала губы. Ирина опустила глаза и стала смотреть себе на руки.
Я подняла ладонь.
— Наталья Сергеевна? — Игорь Павлович вежливо кивнул, хотя по лицу было видно, что вопрос ему не нужен.
— Игорь Павлович, я работаю здесь девятнадцать лет. За всё это время по моей вине не сорвалась ни одна поставка. Мой проект дал компании 1 080 000 грн экономии в год. Этого мало, чтобы вписаться в вашу стратегию?
В зале наступила такая тишина, что стало слышно, как гудит проектор. Шестьдесят человек — и ни одного шороха. Игорь Павлович моргнул. Потом ещё раз.
— Ваш профессиональный опыт никто не обесценивает, — сказал он после паузы. — Речь идёт о направлении развития компании в целом.
— То есть направление развития — уже без нас? — я провела рукой вдоль нашего ряда.
Он не стал отвечать. Просто нажал на кнопку. Слайд сменился, и на экране появилась цветная диаграмма с улыбающимися нарисованными человечками. Все как один — молодые.
После собрания, уже в коридоре, ко мне подошла Ирина. Осторожно взяла за локоть.
— Хорошо, что ты это сказала. Я бы не смогла.
Олег кивнул мне издалека. А позже, когда мы оказались вдвоём у лифта, наклонился ближе и тихо произнёс:
— Наталья, зря ты при всех так выступила. Он такое запоминает. Потом ведь зацепится.
Я и сама это понимала. Но молчать больше не получалось. За девятнадцать лет я всё-таки заслужила право говорить. Хотя бы говорить.
Вечером дома я достала калькулятор. Не тот, что в телефоне, а старый, настоящий, с тугими кнопками, который лежал на полке ещё с девяностых. Села за стол и начала считать. Девятнадцать лет работы. За последний год — ни одного больничного. Четыре месяца труда над проектом — и проект отобрали. Аттестацию занизили. В кадровый резерв не включили. Теперь ещё и «целевой возраст — тридцать два». А в ответ у меня были только слова, сказанные перед всем залом.
Я прекрасно знала, почему всё ещё держусь за это место. Алина училась на третьем курсе, впереди оставалось ещё два года. Ипотеку платить шесть лет. Искать новую работу в пятьдесят три — совсем не то же самое, что в двадцать пять. Резюме на сайтах, собеседования, вежливые улыбки, вопросы, после которых сразу понимаешь: смотрят не на опыт, а на дату рождения. Я видела, как Светлана из соседнего отдела после сокращения полгода не могла устроиться. Ей тогда было сорок семь. У меня пространства для манёвра почти не оставалось.
И Игорь Павлович это знал.
Двадцать третьего мая я поднялась на третий этаж за распечатками. Принтер у нас был общий — один на три отдела. Я забрала свои листы и уже собиралась уходить, когда заметила рядом ещё две пачки бумаги. Листы были тёплые, только что вышли из принтера. Кто-то отправил документы на печать и забыл их забрать.
Первый документ оказался списком на годовую премию. Семьдесят четыре фамилии, а напротив каждой — сумма. Семьдесят две тысячи грн.