Она занималась всем: записывала Валентину Андреевну к врачам, контролировала покупку препаратов, созванивалась с сиделкой, уточняла назначения и следила, чтобы ничего не сорвалось. Андрей же ограничивался воскресным звонком матери и денежными переводами, искренне полагая, что на этом его сыновний долг закрыт полностью.
— Значит, Виктория, — первой произнесла Марина после долгой паузы.
Голос у нее звучал почти бесцветно. Ни срыва, ни слез, ни дрожи. Только ровная, пугающая тишина внутри каждого слова.
Викторию она знала. Тридцатилетняя сотрудница из соседнего отдела в фирме Андрея, занималась маркетингом. Яркая, ухоженная, уверенная в себе, всегда с безупречной укладкой, свежим маникюром и таким видом, будто жизнь обязана ежедневно преподносить ей подарки.
— Да, Виктория, — Андрей, похоже, на секунду растерялся от Марининого спокойствия, но тут же собрался, выпрямился и заговорил уже тверже. — Слушай, Марин, только давай без сцен. Нам с тобой по пятьдесят два. Дети взрослые. Я этой семье отдал самые сильные годы, работал как вол. Все, что мог, сделал. Квартира есть, дача есть. Я вас обеспечил. Но я тоже человек и имею право наконец пожить для себя. Ты это понимаешь?
Он принялся ходить по комнате из угла в угол, сунув руки в карманы брюк. Было видно, что речь заранее обдумана и отрепетирована.
— Ты стала… ну давай честно, скучной стала. Одно и то же: дом, работа, дача, списки, покупки, врачи. А я еще мужчина, Марина. Не старик. Мне нужна энергия, движение, ощущение жизни. У меня будто вторая молодость началась. Я снова проснулся, понимаешь? Я не хочу доживать остаток лет перед телевизором под твои вечные напоминания.
Марина не перебивала. Она только смотрела на его лицо так внимательно, словно впервые рассматривала человека, с которым прожила столько лет.
— Я хочу, чтобы мы разошлись нормально, по-человечески, — продолжал Андрей, все больше входя в роль благородного героя. — Без грязи, без судов, без этой унизительной дележки. Я же не какой-нибудь жадина. Квартира пока остается как есть, живи спокойно. Дачу тоже сейчас трогать не станем. Потом обсудим. Сегодня я просто заберу вещи и уйду. Давай сохраним хорошие отношения. Мы же не чужие люди.
Марина не заплакала. Не кинулась упрекать его в предательстве. Не стала хвататься за сердце или требовать объяснений. Она молча повернулась и вышла на кухню.
Андрей проводил ее настороженным взглядом. Вероятно, ждал, что она принесет валерьянку, стакан воды или начнет наконец рыдать, подтверждая его внутреннюю правоту.
Но через несколько минут Марина вернулась совсем с другим. Она подошла к раскрытому чемодану, куда Андрей аккуратно сложил рубашки, и бросила сверху пластиковый контейнер для таблеток. Затем туда же лег желтый стикер, только что снятый с дверцы холодильника, и плотный лист бумаги, исписанный цифрами и короткими пометками.
— Это еще что? — Андрей недовольно уставился на предметы, нарушившие идеальный порядок в его багаже.
— Твоя настоящая жизнь, Андрей. Раз уж вступаешь во вторую молодость, лучше делать это подготовленным, — тем же спокойным тоном сказала Марина. — В синей ячейке таблетки от давления. Принимать утром, строго в одно и то же время. Если забудешь, снова получишь криз, как прошлой осенью. Рецепты я переслала тебе на почту.
Он нахмурился и уже открыл рот, но Марина не позволила ему вставить ни слова.
— На стикере номер Елены Викторовны, сиделки твоей мамы. В первых числах каждого месяца ей нужно переводить шестнадцать тысяч гривен. Еще примерно восемь тысяч уходит на лекарства Валентины Андреевны, пеленки, обследования и прочие мелочи, без которых она не обходится. Звонить Елене Викторовне и все организовывать я больше не буду. Теперь это ваша семейная зона ответственности.
— Марин, ты сейчас к чему этот спектакль устраиваешь? — Андрей начал заметно злиться.
— А теперь возьми листок, — резко, но без крика перебила она и указала на бумагу. — Это не спектакль. Это арифметика, которую ты почему-то никогда не хотел видеть. Твой чистый доход после налогов — девяносто две тысячи гривен. Нормальная квартира, куда твоя Виктория согласится переехать, обойдется примерно в сорок тысяч в месяц. Двадцать четыре тысячи — уход за твоей матерью. Добавь топливо, мойку, обслуживание и страховку на твой «Лексус». В итоге у тебя остается около двадцати тысяч гривен. На рестораны, театр, дорогую одежду, подарки и красивые жесты для тридцатилетней возлюбленной.
Лицо Андрея налилось темной краской.
— И да, — добавила Марина, глядя ему прямо в глаза. — Карта, с которой оплачивались коммунальные счета, продукты и все бытовые расходы, с сегодняшнего дня для тебя закрыта.
— Вот оно! — презрительно усмехнулся он, дернув молнию чемодана. — Ты опять все свела к деньгам. Какая же ты стала тяжелая, Марина. Мелочная, душная, расчетливая. В тебе ни капли легкости не осталось. С тобой невозможно дышать. Но ничего, я сам разберусь. И с деньгами, и с матерью, и со своей жизнью.
— Разбирайся, — тихо ответила она. — Ты свободен. Ты ведь именно этого хотел. Жить для себя.
Андрей схватил чемодан, быстрым шагом вышел в прихожую и с силой захлопнул дверь. В тот момент ему казалось, что он победил. Что наконец вырвался из тесной клетки расписаний, платежей, лекарств, списков покупок и вечной семейной рутины. Впереди, как он был уверен, его ждали свобода, страсть и новая счастливая жизнь.
Только эта новая жизнь, которую Андрей так торжественно называл жизнью для себя, началась вовсе не с триумфа, а с едва заметного холодка разочарования.