И всё же аппаратуру он поставил не случайно: камеры Дмитрий заказал у своего бывшего ученика. Тот сначала сделал вид, что ничего особенного не заметил, но уже через пару дней набрал его и неловко сказал:
— Дмитрич, не хочу лезть не в своё, но у вас дома будто сериал какой-то снимают. И жанр мне не нравится.
На следующее утро Ирина Сергеевна вышла на связь по видео. На экране она появилась в броской кофте, с приторно-ласковой улыбкой; позади угадывались деревянные стены домика на базе отдыха. Говорила она мягко, почти нежно, словно намазывала крем на праздничный торт.
— Ну что там наш мученик? Творожок, который я оставляла, ел?
— Почти ничего не трогает, — спокойно ответила Мария. — Ногу щадим.
— Ты главное с таблетками не напутай, — протянула свекровь. — А то потом начнёшь говорить, будто тебя никто не предупреждал.
Дмитрий лежал под одеялом, веки были сомкнуты, дыхание хрипловатое. Он едва слышно попросил воды. Мария держала телефон под таким углом, чтобы Ирина Сергеевна видела его бледным, слабым, совершенно беспомощным. Роль покорной невестки давалась ей тяжело: хотелось не отвечать, а швырнуть телефон в стену. Но она выдержала.
Ирина Сергеевна два раза как бы между прочим уточнила, не заходил ли кто-нибудь в дом. А на третий не сдержалась и спросила прямо:
— В твоей куртке никто не рылся?
— А с какой стати? — Мария подняла брови.
Улыбка свекрови мелькнула слишком поспешно.
— Да просто интересуюсь. Хочу понимать, всё ли у вас там тихо.
Когда разговор оборвался, приехала Оксана. Она не воспользовалась воротами, а прошла через соседний участок — там после зимы просел забор, и в щель можно было протиснуться незаметно. На кухне Оксана появилась в простом сером пальто, с осунувшимся лицом и пакетом детского печенья в руках. Выглядело так, будто она заглянула к давним знакомым на чай, а не пришла поставить точку в родственных интригах.
Дмитрий усадил её за стол. Мария заварила чай, хотя чашки так и остались нетронутыми.
— Артём уверен, что я у мамы, — тихо сказала Оксана. — Если поймёт, что я здесь, устроит скандал. Но я больше не могу. Они свои долги цепляют на каждого, кто оказался рядом. Сначала хотели оформить товарный заём на меня, теперь добрались до тебя, Мария. Потом решили, что Дмитрий всё равно выплывет: у него мастерская, клиенты, руки на месте. Они так и говорят — выплывет. Будто человек обязан каждый раз разгребать последствия их фокусов.
Она достала флешку. На ней были переписки, голосовые сообщения и отдельный файл, где Максим просил юриста подготовить договоры задним числом. Там не звучало одного большого признания, от которого всё сразу стало бы очевидно. Зато хватало мелких, липких фраз, от которых становилось холодно: «подпись младшего уже есть», «с женой разберёмся», «мать подкинет серьги», «отец надавит заявлением». Страшнее всего была именно эта деловитая будничность. Никто не называл происходящее преступлением. Мария в их сообщениях проходила не как человек, а как недостающая отметка в плане.
Ближе к вечеру Дмитрий связался со своим юристом — Татьяной Михайловной. Она сопровождала его сервис ещё с первого договора и знала эту семью достаточно хорошо, чтобы не удивляться ничему. Приехала она без лишнего шума: тёмное пальто, папка под рукой, маленький диктофон в сумке. Татьяна Михайловна внимательно выслушала Оксану, просмотрела записи с камер, сверила бумаги и после короткой паузы сказала, что родственникам нужно позволить доиграть спектакль до конца. Только сцена теперь будет принадлежать уже не им.
На следующий день родня вернулась раньше обеда. Официальная причина звучала заботливо: Дмитрию якобы стало хуже, и они не могли оставаться в стороне. На деле Оксана успела предупредить: Максим заметил, что ночью кто-то открывал часть файлов из семейного облака, и настоял на срочном возвращении.
В дом они вошли шумно, с нарочитой тревогой. Ирина Сергеевна сразу метнулась к дивану, Виктор Андреевич застыл в дверях с тяжёлым лицом, Максим прошёл в прихожую и, будто случайно задержавшись, проверил карман Марии в куртке. Бархатная коробочка лежала там же. Печать тоже была на месте.
— Мария, — произнёс он уже громче, поворачиваясь к остальным. — А это у тебя что?
Он вытащил коробочку и поднял её так, чтобы всем было видно. Ирина Сергеевна охнула с заранее приготовленным ужасом. Артём заметно побледнел. Виктор Андреевич медленно опустился на стул, изображая человека, которому неприятно происходящее, но долг главы семьи не позволяет молчать.
— Значит, вот как, — сказал он низким голосом. — Мы приняли тебя в дом, дали крышу над головой, доверили сына, а ты чужие вещи по карманам прячешь.
Мария перевела взгляд на Дмитрия. Он по-прежнему лежал неподвижно, глаза закрыты, лицо усталое. Максим тем временем разложил на столе документы.
— Подпишешь согласие на передачу оборудования, и мы всё уладим внутри семьи, — сказал он. — Никто никуда обращаться не будет. Скажем, ошиблась, взяла не своё. С кем не бывает.
— А если я не подпишу? — спросила Мария.
— Тогда ты сама всё понимаешь.
Ирина Сергеевна подошла ближе и сжала Марию за локоть. Пальцы у неё оказались сухими, жёсткими, цепкими.
— Не упрямься, — прошептала она почти ласково. — Ты девочка без опоры. Муж у тебя сейчас лежит, отец его зол, братья обижены. Тебе лучше быть послушной.
Именно в этот момент Дмитрий сел. Не рывком, не с театральным эффектом, а тяжело и медленно, как человек, которому окончательно надоело лежать внутри чужой лжи. Он сбросил одеяло, расстегнул крепления шины и принялся разматывать бинт. Белая лента скользнула на пол. Ирина Сергеевна отпустила локоть Марии. Артём отступил к шкафу. Максим несколько секунд молча смотрел на брата, пытаясь понять, в какой именно момент их продуманный план перестал быть планом.
Дмитрий поднялся. Нога держала его не совсем уверенно, но он стоял сам.
— Тебе лучше быть послушной,