— Выписки есть, — сказала я. — Я распечатала их в ту же ночь. Все до одной.
В ту ночь, уже после разговора с юристом, сон ко мне снова не пришёл. Я лежала в зале на диване — на том самом, куда меня когда-то будто сослали, и где я почему-то продолжала ночевать, хотя могла бы уже вернуться в спальню. Смотрела в потолок и чувствовала, как жар накатывает волнами: одна ещё не успевала отпустить, как следом поднималась другая.
И почему-то всё время вспоминалась мама.
Как она в девяностые стояла на этом же рынке с гладиолусами со своего огорода. В резиновых сапогах, под дождём, под ветром, в холод и в жару. И говорила мне: «Марина, цветы людям всегда нужны. На свадьбу, на похороны, на примирение, на любовь. Без хлеба как-то перебьются, а без цветов — нет». До моего первого магазина она не дожила всего полгода. А первые сто тюльпанов я купила как раз на её деньги.
Вот так меня и унесло мыслями обратно, в девяностые.
Заявление на развод подала я. Первая. Поскольку спор был не только о браке, но и об имуществе, всё ушло в суд: и развод, и раздел. Наш сын Даниил, ему уже двадцать восемь, живёт в Черкассах, позвонил, как только узнал.
— Мам, поступай так, как считаешь нужным, — сказал он. — Отец мне тоже звонил. Жалуется, что ты его без денег оставила. Я ему ответил: деньги у него были, просто он их в ресторанах оставил.
Юмор у Даниила всегда был острый. В меня.
Раздел тянулся почти шесть месяцев. Адвокаты, оценщики, справки, выписки, акты, какие-то бесконечные бумаги. Антон требовал половину всего — буквально всего, даже цветов в холодильной камере. Его юрист на полном серьёзе внёс в перечень имущества «остатки товара на складе на дату прекращения совместного проживания»: розы, хризантемы, эвкалипт.
Судья подняла глаза от документов и уточнила:
— А каким образом предлагаете делить хризантемы?
Юрист Антона покраснел так, будто его самого собирались поставить в вазу.
На последнем заседании, во время перерыва, Антон подошёл ко мне в коридоре. Осунувшийся, похудевший, в помятой куртке. В руке держал аптечный пакет.
— Марин, это давление, — сказал он и зачем-то показал мне упаковки, хотя я ничего не спрашивала. — Прыгает. Врач говорит, всё от нервов.
— Береги себя, Антон.
Он криво усмехнулся.
— Раньше бы ты мне такое говорила.
Я промолчала.
— Я ведь тогда… ночью… не хотел тебя обидеть, — добавил он после паузы. — Просто вырвалось.
— Вырвалось то, что давно сидело у тебя в голове.
Спорить он не стал. Только сел на скамейку у стены и начал читать инструкцию к таблеткам. Читал долго, внимательно, будто там было написано что-то важнее всей нашей жизни.
В итоге решение суда было таким: совместно нажитое имущество делится пополам. Фургон, холодильные камеры, рыночный павильон, деньги на счетах — всё считалось на дату, когда мы фактически перестали жить вместе. Но те почти сорок пять тысяч гривен, которые Антон спустил на рестораны, гостиницу и розы для другой женщины, суд учёл в мою пользу.
Антону полагалась компенсация — шестьсот пятьдесят шесть тысяч гривен. Я могла оставить бизнес себе и выплатить ему эту сумму. А могла распродавать всё по частям.
Свободных денег у меня, конечно, не было.
Я продала павильон на рынке. Тот самый, где пятнадцать лет назад стояла с ведром первых тюльпанов, купленных на мамины деньги. Продала за восемьсот тысяч гривен одному армянину, который торговал фруктами рядом и давно хотел расшириться. Шестьсот пятьдесят шесть тысяч отдала Антону. Оставшееся вложила в магазин на Северной.
Теперь у меня один магазин. «Цветы у Марины», на Северной. Ирина стала управляющей, я подняла ей зарплату. Её брат теперь развозит заказы на фургоне. Сам фургон, кстати, остался у меня — я выкупила его в счёт той самой компенсации.
Про Антона мне потом рассказывали разное. Говорили, что на свою долю он купил подержанную «Тойоту» и комнату в общежитии на Леваде. Валерия к нему так и не вернулась. Девочки из салона шептались, что она теперь встречается с владельцем автомойки: ему сорок, у него три мойки и, видимо, больше уверенности в завтрашнем дне.
А Антон, по слухам, иногда сидит в кофейне напротив её салона. Просто сидит. Заказывает кофе и смотрит в окно.
Один раз он написал мне в сентябре:
«Марин, как приливы?»
Я не ответила. До сих пор не знаю, что это было — издёвка, забота или попытка сказать хоть что-то. Может, он и сам не понимал.
Приливы, между прочим, правда стали проходить. Врач оказалась права. Уже не каждую ночь. Иногда через ночь, а иногда бывает, что и вовсе ни одного раза. Я снова сплю в спальне. Одна. Открываю форточку, когда хочу. И никто больше не морщится и не говорит, что от меня чем-то несёт.
А голубая рубашка, та самая, в которой Антон приходил мириться, до сих пор висит у меня в шкафу. Он забыл её, когда забирал вещи. Я её не выбросила. Сама не знаю почему. Может, жду, что он однажды попросит вернуть. А может, просто руки не доходят.
Иногда вечером я сижу на кухне одна, пью чай и думаю: а что было бы, если бы тогда ночью я просто вернулась обратно? Ушла бы в зал, поплакала, а утром сделала вид, будто ничего не случилось.
Наверное, сейчас у меня были бы два магазина. Муж. Совместные вечера перед телевизором. Валерия на Северной, через два дома. И розы из моего холодильника — пятьдесят одна штука раз в месяц.
Нет.
Наверное, всё-таки нет.