После смены я почти всегда начинала раздеваться прямо в коридоре: на ходу расстёгивала рабочую жилетку, скидывала служебные туфли и уже босиком добиралась до ванной. Но в тот вечер привычных тапочек у двери не было. Я открыла нижний ящик комода, куда обычно складывала запасные носки, сунула руку внутрь и вместо своих вещей наткнулась на пачку пелёнок.
Выдвинула один верхний ящик, потом второй — всё было занято чужим. Моего не осталось нигде.
— Андрей, где всё? — позвала я.
Муж появился из спальни с разобранной дверной ручкой в руках. Он нажал на язычок, провернул деталь, снова попробовал — механизм всё равно цеплялся.
— Наверх перенёс, — сказал он. — Проходи только аккуратно, тут не зацепись.
Он отодвинул с прохода отвёртку. Из комнаты донёсся голос свекрови:
— Марина пришла? Мариночка, ты на работе поужинала?
Елену Сергеевну в этот день выписали из больницы. После операции она могла ходить только с ходунками. Мы с Андреем заранее решили: первые недели она побудет у нас. В её доме лифт работал, но сходить в магазин, приготовить себе еду или нормально помыться она пока не могла.
Андрей взял отпуск на две недели. Он работал в депо, ремонтировал автобусы, до работы ему было недалеко. Мне отпуск не дали: в магазине и так все выходили через день. Я по двенадцать часов стояла за кассой, а когда требовалось, ещё и помогала девчонкам раскладывать товар. В пятьдесят два года начинать искать новую работу мне не хотелось.
— Здравствуйте, Елена Сергеевна, — сказала я, заглядывая в спальню.
И замерла на пороге.
Нашей кровати там больше не было. Вместо неё стояла прокатная медицинская — с поднимающейся спинкой. Свекровь сидела поперёк матраса, спустив здоровую ногу. Рядом теснились ходунки, стул и две дорожные сумки.
— Мы же договаривались поставить её у окна, — тихо напомнила я. — А нашу кровать оставить.
Андрей остановился за моей спиной.
— Её привезли и сразу собрали. Она оказалась шире, чем мы думали. Ещё и борта. К шкафу вообще не подойти.
Внизу у нас была всего одна жилая комната. За ней располагались кухня, узкий коридорчик и санузел. Мы собирались отгородить больничную кровать ширмой и как-нибудь спать втроём. На это я согласилась ещё до выписки свекрови.
Теперь же на полу остались только продавленные следы от ножек нашей кровати. Если вернуть её обратно, между двумя матрасами пришлось бы протискиваться боком. А с ходунками там и вовсе было бы не развернуться.
— Ты мог позвонить и сказать, что не выходит, — произнесла я.
— Ты была на кассе. Ребята помогли сразу занести нашу наверх, пока не уехали.
Я опустилась на пол и стала стягивать туфлю. За день нога распухла, задник будто вцепился в пятку и не хотел отпускать.
— Тогда принеси мне хотя бы носки. Я сейчас на чердак не полезу.
— Марина, я весь день таскал мебель и сумки. Дай уже доделать.
— А я весь день работала. И завтра снова туда же. Где моя одежда?
— Я сказал: наверху.
— Почему я должна искать её на чердаке? Мы так не договаривались.
Андрей швырнул дверную ручку на комод.
— Моей матери нужен весь дом, а тебе, значит, чердака мало? — сорвался он. — Твоя мать десять месяцев здесь жила, а моя и трёх недель не заслужила?
В спальне сразу стало тихо. Я сняла вторую туфлю и аккуратно придвинула обе к стене.
Моя мама умерла три года назад. Последние десять месяцев она действительно прожила у нас. Лежала на нашей кровати, а я спала рядом, на второй половине, потому что по ночам она часто звала меня. Андрей тогда и правда перебрался наверх, на старый диван сына.
Только заранее мы это не обсуждали. Когда маму привезли, я сама перенесла Андреевы подушки и одеяло на чердак. А вечером сказала ему, что иначе никак не получается.
Он тогда не стал спорить. Просто забрал наверх будильник и зарядку.
После похорон мы не раз возвращались к этому. Андрей говорил, что я обошлась с ним как с постояльцем, которого можно передвинуть куда угодно. Я перечисляла всё, что приходилось делать для мамы. Он спрашивал, почему нельзя было хотя бы предупредить, прежде чем переселять его. Этот разговор всплывал снова и снова, но договориться мы так и не смогли.
Я поднялась по лестнице.
Дом мы покупали недостроенным, когда сын ещё учился в школе. Продали нашу двухкомнатную квартиру, влезли в кредит. Пять лет жили с дверями без наличников. Я после смен оттирала строительную пыль, Андрей по выходным возился с отоплением, заливал дорожку, обшивал кухню. Платили за всё вместе. Когда-то больше приносил он, когда-то — я.
Под крышей мы сделали комнату для сына и протянули туда отопление. Сын давно уже работал в другом городе. Его старый диван так и остался наверху, а вместо письменного стола теперь стояли полки с Андреевым инструментом. У скатов потолок был низкий, зато посередине можно было выпрямиться в полный рост.
Наша кровать стояла наверху напротив дивана, пока ещё без изголовья. Мои вещи были свалены на матрас в двух пододеяльниках. Из одного торчал рукав рабочей формы. У стены Андрей поставил свои ботинки и аккуратную стопку свитеров.
Я стала раздвигать одежду, отыскала бельё, носки и домашние брюки. Тут же лежал его пояс для спины. Значит, наверху он собирался жить тоже.
На лестнице мы столкнулись почти лицом к лицу. Андрей тащил оставшиеся части кровати.
— Я не тебя одну сюда отправил, если ты ещё не поняла, — сказал он.
— Допустим, кровать не поместилась. Но одежда-то чем мешала внизу?
— Всё равно спать здесь. Чтобы потом за каждым носком вниз не бегать.
Я развязала пододеяльник и раскрыла его шире. Внутри оказались мои футболки, перемешанные с остальными вещами так, будто их сгребали в спешке и не глядя.