— И какую машину ты там заправляешь? Наша ведь стоит возле подъезда.
Ответа не последовало. Он просто отключился.
Ужин на пять тысяч семьсот гривен
Знаете, что больнее всего? Даже не этот климакс. С ним сталкиваются многие, в пятьдесят три года это не трагедия и не позор. Я сама прекрасно понимала, что за последние месяцы изменилась: стала раздражительной, вымотанной, ночью ворочалась без сна, днём меня то бросало в жар, то начинало знобить. Врач только развела руками: переждите, это пройдёт, принимайте таблетки. Я и ждала. Антону ничего не объясняла — решила, незачем мужчину лишний раз нагружать.
Но ранило меня другое. Он произнёс это не в запале, не во время скандала, не сорвавшись. Сказал спокойно, будто давно носил в голове эту мысль и наконец-то позволил ей прозвучать вслух.
В субботу ближе к вечеру, когда я на рынке закрывала кассу, ко мне подошла Ирина. Она работает у меня уже восемь лет: тихая, сообразительная, внимательная, замечает всё, но лишнего никогда не болтает.
— Марина Павловна, я даже не знаю, как вам сказать… Только вы не сердитесь.
— Говори как есть.
— Антон Сергеевич в четверг вечером, уже после вашего отъезда, заезжал на Северную на фургоне. Не один. С женщиной. Молодая такая. Она осталась сидеть в машине, а он взял из холодильника букет. Большой, красные розы, пятьдесят одна штука. Сказал, будто заказ, мол, сам доставит. Только я потом журнал посмотрела — такого заказа там нет. Он его нигде не провёл.
Пятьдесят одна роза. Сорт «Фридом». По закупке — почти три тысячи шестьсот гривен. И всё это из моего холодильника.
— Ты знаешь, кто она?
Ирина замялась, опустила глаза.
— Знаю. Валерия. Работает в салоне на Северной, маникюр делает. Через два дома от нас. Девочки к ней записываются. Ей где-то тридцать пять.
Тем же вечером, возвращаясь с рынка, я нарочно прошла мимо того салона. Стеклянная витрина, внутри яркий свет, белые столики, аккуратные лампы. За вторым столом сидела женщина в розовой форме, с длинными тёмными волосами, стянутыми в хвост, и красила клиентке ногти. Молодая. Наверное, красивая. Я толком не рассмотрела. Не остановилась, прошла мимо, будто случайная прохожая, а уже на углу заметила, что так сжала ключи в кулаке, что металл впился в кожу.
Внутрь я так и не вошла. И что бы я ей сказала? Что от меня пахнет климаксом, а от неё, надо полагать, нет?
Дома я открыла ноутбук и полезла в выписки по расчётным счетам. У Антона была корпоративная карта — на топливо для фургона и всякую мелочёвку: ленты, плёнку, гвоздики, упаковку. Я почти никогда её не проверяла. Он же муж, свой человек.
Ресторан «Белла» на Соборной — пять тысяч семьсот гривен. Апрель. Потом ещё один ужин, «Тбилисо» — три тысячи девятьсот, тоже в апреле. Отель в Виннице, одна ночь — четыре тысячи четыреста. Май. Ровно в мой день рождения, когда он сказал, что везёт заказ в Винницу и вернётся поздно. Заправки — по три раза за неделю, хотя фургон столько не наматывал. Значит, бензин заливался ещё и в чужую машину.
Я просидела над этими строками почти до ночи. Считала, пересчитывала, сверяла даты. За три месяца набежало сорок четыре тысячи восемьсот гривен. С моего предпринимательского счёта. Из тех денег, которые я зарабатывала на пионах, розах, свадебных арках и букетах, поднимаясь каждый день в пять утра.
Потом взгляд зацепился за совсем маленькую запись: «Аптека, сто гривен». Это он в марте покупал мне мятные леденцы, когда я кашляла. И почему-то именно над этой строкой я разрыдалась. Не над гостиницей. Не над ресторанами. А над этими леденцами.
В воскресенье я сама предложила ему поговорить. Он вернулся домой днём, спокойно переоделся, словно ничего не произошло, и сел обедать. Я поставила перед ним тарелку борща и устроилась напротив.
— Антон, давай без крика. Я видела выписки. Рестораны, отель, розы из моего холодильника. Валерия.
Он даже ложку из руки не выпустил.
— И что дальше? Мне пятьдесят шесть, Марина. Я не умер ещё. Я живой мужик. А дома что? Ты постоянно мокрая, злая, ночью вскакиваешь, днём шипишь. Я тоже имею право нормально пожить.
— Имеешь. Только за свой счёт.
— За какой свой? — он коротко усмехнулся. — У меня своих нет. Ты мне платишь десять тысяч гривен, как какому-то наёмному водителю. А я два года на тебя горбачусь. С утра до вечера. Твои цветочки по всему городу развожу.
— Ты сам попросил место водителя. Я предлагала тебе руководить второй точкой, ты отказался.
— Потому что я не продавщица, Марина.
Я поднялась, вышла в коридор и сняла с крючка ключи от фургона. Машина была оформлена на меня, как на предпринимателя. Ключи я молча опустила в карман.
— С понедельника корпоративная карта заблокирована. Доставки будет возить брат Ирины, я уже договорилась. Зарплату будешь получать официально, двадцатого числа, десять тысяч гривен, пока числишься в штате. На работу можешь больше не выходить. Или напиши заявление по собственному желанию.
Он долго смотрел на меня молча. Борщ в тарелке остывал. Потом резко поднялся, задел край стола, тарелка дрогнула.
— Ты ещё пожалеешь, — сказал он глухо. — Половина всего этого моя. По закону.
И ушёл, так хлопнув дверью, что в прихожей звякнуло зеркало.
Позже вечером от него пришло короткое сообщение: «Марина, давай поговорим».