И она добавила, что больше не хочет оставаться единственной, кто замечает этот перекос, и бесконечно разжёвывать очевидное человеку, который упорно делает вид, будто ничего не происходит.
Дмитрий ответил резко: если даже сейчас она не способна пойти навстречу, он уже не понимает, ради чего им дальше держаться друг за друга.
Алина на мгновение замерла.
Потом произнесла почти шёпотом:
— Если ты ставишь всё именно так, то, возможно, хорошо, что мы наконец дошли до сути. Может, нам действительно стоит развестись, а не продолжать притворяться, будто между нами всё нормально.
Она не планировала говорить это вслух. Эти слова будто сами сорвались с языка. Но прозвучали они спокойно, без крика и надрыва — и оттого, кажется, ударили особенно точно.
Дмитрий долго смотрел на неё, не отвечая. Затем развернулся и вышел в прихожую. Одевался он медленно, нарочито долго. Потом стал искать ключи и возился с этим минуты три.
Дверь хлопнула.
Алина осталась на кухне. Перед ней стояла чашка с давно остывшим чаем, и она машинально сделала несколько глотков.
Внутри было непривычное чувство. Не пустота, не резкая боль — скорее странное оцепенение, как перед бурей, которую ждёшь слишком долго и которая наконец-то начинается. Всё, что копилось месяцами, требовало выхода.
Она вспомнила Матвея — мальчика, которого почти не знала и который, как говорил Дмитрий, должен был приехать на обследование. Зла ему она не желала. Напротив, искренне надеялась, что с ним всё обойдётся. Но она не могла позволить, чтобы чужая беда стала рычагом, которым снова попытаются отпереть её дом.
Потом мысли перешли к Юлии. Между ними никогда не было открытой вражды. Юлия держалась тихо, не вмешивалась в чужую жизнь так навязчиво, как её мать, не устраивала сцен. И всё же она оставалась частью той же привычной схемы: когда возникает необходимость, все едут к Дмитрию и Алине, потому что «мы же родные», а родным, как принято считать, не отказывают.
Алина отказала.
Она думала и о Дмитрии. О том, как он стоял в прихожей, будто специально тянул время. Как искал ключи, хотя они лежали на полке прямо перед ним — из кухни она прекрасно это видела. Он не просто задерживался. Он ждал.
Но она не вышла.
Не потому, что разлюбила. Как раз наоборот. Именно потому, что любила, она понимала: если сейчас поднимется, подойдёт к нему и скажет: «Хорошо, пусть приезжают», — это не станет миром. Это будет сдача. Капитуляция. И они оба это почувствуют. А потом это ощущение пропитает всё, что останется между ними дальше.
За окном окончательно сгустилась темнота. Алина поднялась, вылила холодный чай, вымыла чашку и поставила её в сушилку.
Телефон лежал на столе экраном вниз. Она даже не попыталась посмотреть, есть ли сообщения.
Она не знала, вернётся ли Дмитрий сегодня. Не представляла, что он скажет, если вернётся, и что ответит она сама. Не понимала, возможно ли вообще откатить разговор назад — туда, где ещё не прозвучало слово «развод», произнесённое ею самой.
Но одно она знала точно: если у них и есть шанс, то только в честном разговоре. Без обходных путей, без давления, без прикрытия чужими болезнями и чужими детьми. Только тогда что-то сможет измениться.
А если Дмитрий уйдёт окончательно и не вернётся, значит, причина будет не в том, что она поступила неправильно. А в том, что он так и не захотел увидеть то, что она видела всё это время.
Алина погасила свет на кухне и прошла в комнату.
Она легла прямо поверх покрывала, даже не переодевшись.
Смотрела в потолок.
И ждала.