— Она здесь только из-за того, что крутит роман с начальством!
Крик Алины прорезал музыку так резко, что в зале будто кто-то нажал паузу. Человек двести одновременно обернулись. Бокалы зависли у губ. Даже диджей сбавил громкость — то ли случайно, то ли тоже расслышал каждое слово.
Я стояла возле бара, держа стакан апельсинового сока. Новогодний вечер холдинга «Гранит-Строй». Декабрь две тысячи двадцать пятого года. Под потолком — огромная ёлка, вокруг — гирлянды, длиннющий фуршетный стол метров на сорок, шум, смех, блеск платьев. И в центре всего этого — моя невестка. С бокалом шампанского в руке и таким выражением лица, словно она наконец-то одержала важную победу.
Так продолжалось уже семь лет. С того самого вечера, когда Игорь впервые привёл её к нам знакомиться.
Мама тогда постаралась как могла: накрыла стол на восемь человек, достала из шкафа парадный фарфор, который берегла для редких семейных поводов. Алина появилась в платье с открытыми плечами. На пальцах — длинные глянцевые ногти малинового цвета, острые, как маленькие когти. Она села напротив меня и внимательно, почти оценивающе, прошлась взглядом по моему серому свитеру, джинсам, старым часам на кожаном ремешке. На часах задержалась дольше всего — простеньких, недорогих, с уже потёртым циферблатом.
— А вы где трудитесь? — спросила она таким тоном, будто принимала меня на работу.
— В финансовом отделе, — спокойно сказала я. — В «Гранит-Строе».
— Понятно, — протянула Алина и тут же повернулась к Игорю. — Офисная мышка. Такая вся незаметная.
Игорь коротко усмехнулся. Мама слишком громко поставила на стол салатницу. Отец откашлялся и попросил передать ему хлеб. На этом разговор решили закончить.
Я тогда ничего не сказала. Решила: волнуется, старается понравиться, держится вызывающе от неловкости. В семье новый человек — всякое бывает.
Но дело было вовсе не в волнении. Это оказалось её привычной манерой.
Каждый семейный ужин, которые у нас проходили почти по расписанию раз в месяц, Алина обязательно находила, за что меня зацепить. «Марина, ты опять в том же свитере? У тебя их два или всё-таки один?» «Марина, тебе бы к стилисту сходить, у меня знакомая ходила — даже ей помогло». «Марина, а ты вообще бывала где-нибудь дальше Одессы? Мы с Игорем вот на Бали летали».
Двенадцать встреч в год. За семь лет — восемьдесят четыре ужина. Я не сидела с блокнотом и не подсчитывала. Просто это число само где-то внутри оформилось, как мозоль от тесной обуви: вроде мелочь, а болит постоянно.
И каждый раз — новый укол. Небольшой, почти шутливый, будто и обижаться не на что. То про одежду. То про машину. То про мою однокомнатную квартиру. То про то, что я до сих пор не замужем. То про работу: «Финансы — это же ужасно скучно, правда?»
Игорь не вмешивался. Он любил Алину: яркую, громкую, умеющую моментально занять собой всё пространство. А я не хотела заставлять брата выбирать между мной и женой. Мама потом тяжело вздыхала на кухне, возвращалась с пирогом и поспешно переводила разговор на погоду.
На тридцать седьмом ужине — спустя три года и один месяц — я впервые позволила себе ответить. Алина назвала меня «человеком с бумажной душой», и я произнесла:
— У каждого своя работа.
Без раздражения. Без вызова. Просто констатация.
— Разумеется, — кивнула она, подливая себе вина. — Только одни делают карьеру, а другие всю жизнь перекладывают папки. Не обижайся, Марина.
Её малиновые ногти звонко постукивали по бокалу. Мне очень хотелось подняться из-за стола и уйти. Но напротив сидела мама, и в её взгляде читалась привычная просьба: «Потерпи, она же жена Игоря, зачем скандал?»
Я терпела. Ещё три с половиной года. Ещё сорок семь семейных ужинов.
А потом Алина устроилась работать в тот же холдинг.
В «Гранит-Строе» я была с две тысячи семнадцатого. Начинала обычным экономистом: двадцать шесть тысяч на руки, съёмная комната и автобус до офиса каждое утро. Через два года мне доверили финансово-аналитическую группу. Ещё через три я стала заместителем финансового директора. Зарплата — триста двадцать тысяч в месяц. Отдельный кабинет на пятом этаже. Моей подписью проходили платёжные документы.
В сентябре две тысячи двадцать пятого меня вызвал к себе Владимир Петрович, генеральный директор. Его кабинет находился этажом выше: панорамные окна, вид на промзону, тяжёлый стол и тишина, в которой каждый звук казался слишком громким.
— Марина Игоревна, Сергей Павлович уходит на пенсию, — сказал он без долгих вступлений. — Я хочу видеть финансовым директором именно вас.
Восемь лет работы. Четырнадцать серьёзных проектов. Три реструктуризации, во время которых я спала по четыре часа и жила на кофе. Два кассовых разрыва, которые удалось закрыть, пока остальные метались и спорили. И теперь — должность финансового директора. Фактически второй человек в холдинге после генерального. Четыреста тысяч. Вся финансовая вертикаль, бюджеты подразделений, контроль потоков, решения, от которых зависела компания.
Я никому дома об этом не сказала. Ни маме, ни Игорю. Не потому, что хотела скрыть. Просто так сложилось: мою работу в семье давно не обсуждали. Алина однажды решила, что я «мелкая конторская служащая», и остальные будто молча приняли эту версию. Возражать не имело смысла: она перебивала уже на втором слове.
Тем временем сама Алина в холдинге обжилась вполне уверенно. Её взяли руководителем отдела маркетинга: двенадцать сотрудников, рекламные бюджеты, выставки, презентации. Зарплата — сто двадцать тысяч. Она пришла в компанию в две тысячи двадцатом и за пять лет ни разу не спросила, чем именно я занимаюсь. Ни разу не поднялась ко мне в кабинет. Ни разу не поинтересовалась даже тем, на каком этаже я сижу.
Зато в марте, во время обеда в столовой, ко мне подсела Наталья из планового отдела. Она поставила поднос рядом, немного помолчала, а потом посмотрела на меня так, словно заранее извинялась за неприятный разговор.
