— Михаил, ну скажи ей хоть ты.
Муж перевёл на меня взгляд. Поддержки в нём не было ни капли. Только усталая просьба: уступи, согласись, не заставляй меня дальше участвовать в этой неприятной сцене.
— Екатерин, ну правда, — произнёс он нарочито мягко, будто разговаривал с человеком, которого нужно аккуратно успокоить. — Мама ведь дело говорит. Мы и так всё время ужимаемся, считаем каждую гривну. А тут хотя бы ремонт будет свой, условия нормальные… Мы даже отдельную комнату под себя сделаем.
— Михаил, а меня ты вообще спрашивал? — я старалась не смотреть в сторону Людмилы Сергеевны, потому что боялась сорваться окончательно. — Хоть один раз поинтересовался, чего хочу я? Мы два года никуда не ездили отдыхать. Я себе ничего лишнего не позволяла — только продукты, самое необходимое для дома и бытовую химию. И всё это ради того, чтобы теперь вложить накопленное в ремонт квартиры твоей мамы?
— Ну вот, опять началось, — Михаил шумно выдохнул, словно перед ним сидел капризный ребёнок, которому невозможно объяснить очевидное. — Ты вечно всё воспринимаешь как нападение.
— Я не воспринимаю это как нападение, — я поднялась из-за стола и вдруг заметила, что пальцы сами сжались в кулаки. — Я пытаюсь понять другое: в какой момент я перестала быть для тебя равным человеком? Женой, с которой советуются? И стала кем? Удобным дополнением к твоей зарплате?
Людмила Сергеевна резко поставила чашку на стол. Глухой стук прозвучал так, будто она поставила точку в разговоре.
— Подожди-ка, я не поняла, — холодно сказала она. — То есть помочь семье ты не хочешь? Когда замуж выходила, ты ведь знала, что у него есть мать.
— Я выходила замуж за мужчину, а не за его мать, — вырвалось у меня.
Слова прозвучали резко. Некрасиво. Может быть, даже жестоко. Но они были правдой.
На кухне повисла тишина. Михаил покраснел до самых ушей. Он смотрел на меня так, будто я нарушила какой-то негласный закон, который все знали, кроме меня: с его матерью спорить нельзя, тем более таким тоном.
— Екатерина, тебе, похоже, просто нужен отдых, — медленно произнесла Людмила Сергеевна, поднимаясь со стула. Голос у неё стал мягким, почти ласковым, но от этой ласковости по спине пробежал холодок. — Михаил, проводи меня. Всем нам лучше немного успокоиться.
Она ушла, оставив после себя тяжёлое, вязкое ощущение, словно воздух на кухне стал липким и душным. Михаил молча вышел следом. Я осталась одна перед пустой чашкой и смотрела на неё, не моргая.
В голове крутилась одна мысль, от которой становилось всё холоднее: он всё знал. Не вчера, не пять минут назад. Он заранее был в курсе этого плана и просто ждал подходящего момента, чтобы подвести меня к решению, которое уже приняли без меня.
Когда Михаил вернулся, я всё ещё сидела на прежнем месте. Он опустился напротив, выдержал короткую паузу и сделал лицо человека, который якобы всё понимает, но вынужден объяснять мне, почему я ошибаюсь.
— Екатерин, давай только без скандалов, — начал он, глядя куда-то в окно, а не на меня. — Ты же понимаешь, если мы сейчас откажемся, мама обидится. Она всё-таки моя мать. Мне с ней ещё жить.
— А со мной тебе жить не нужно? — я посмотрела на него прямо. — Тебе важно, чтобы твоя мама не обиделась, но не важно, что я в этой квартире буду чувствовать себя не дома, а временной гостьей?
— Ты всё преувеличиваешь, — он махнул рукой, будто отгонял надоедливую муху. — Завтра сходим в банк, снимем часть накоплений, потом закажем расчёт по окнам. Не накручивай себя, Екатерина. Всё нормально будет.
И вот тогда я окончательно поняла: он меня не слышит. Не потому, что специально хочет причинить боль. Не потому, что злой. Просто в его картине мира я занимала место фона. Удобная жена. Экономная. Предсказуемая. Та, которая всегда потерпит, промолчит и никуда не денется.
Я поднялась из-за стола. Внутри возникла странная лёгкость — пугающая, почти пустая.
— Я пойду в спальню, — сказала я. — Мне нужно подумать.
— Подумай, — кивнул Михаил и тут же потянулся за телефоном. — Только недолго. И, Екатерин, пожалуйста, без глупостей. Мы семья. Нам надо держаться вместе.
Держаться вместе. Красивые слова. Почти трогательные. Если не понимать, что в его переводе это означало одно: всем делать так, как решила Людмила Сергеевна.
Я вошла в спальню, закрыла дверь и включила свет. Комната встретила меня пустотой. Я опустила взгляд на свои руки: сухие, холодные, словно чужие. И впервые за все эти годы я не почувствовала вины. Ни малейшего укола. Только ледяную, ясную решимость.
Если Михаил уже решил за меня, куда пойдут мои деньги, значит, теперь мне предстояло самой решить, куда пойдёт моя жизнь. И это решение я никому не позволю принять вместо себя.
Следующее утро началось с тишины. Она была такой плотной, будто её можно было потрогать руками. Михаил вёл себя так, словно вчера ничего не произошло. Гремел посудой, включал чайник, открывал шкафчики. Когда я появилась на кухне, ещё сонная и тяжёлая от бессонной ночи, он даже попытался улыбнуться.
— Екатерин, ну чего ты с утра такая мрачная? — он подошёл сзади и хотел обнять меня за плечи.
Я дёрнулась раньше, чем успела себя остановить, и отступила в сторону.
— Да брось ты, — сказал он, будто моя реакция была всего лишь мелкой обидой. — Мама предложила нормальный вариант. Мы же с тобой постоянно живём как на пороховой бочке. Эти съёмные квартиры, чужие стены, каждый месяц переживания: поднимет хозяин аренду или нет, не попросит ли нас съехать. А там — своё. Родное. Надёжное.
Я молча налила себе кофе. Смотреть на него не хотелось. Очень хотелось уйти обратно в комнату, закрыть дверь и не разговаривать ни с кем. Но я понимала: если сейчас спрячусь, они окончательно решат, что я просто капризничаю и скоро успокоюсь.
— Михаил, «своё» — это когда жильё оформлено на меня или хотя бы на нас двоих, — сказала я, ощущая, как внутри снова поднимается холодное пламя. — А твоя мама даже не заикнулась о том, чтобы переоформить какую-то часть квартиры. Ты понимаешь, что предлагаешь мне вложить наши накопления в чужую собственность?
Михаил рассмеялся. Не зло, а искренне, с настоящим недоумением, будто я сказала какую-то наивную нелепость.