Я застыла в прихожей, даже не успев снять туфли. Из кухни доносился голос Михаила, и от его ровного, почти делового тона у меня внутри будто резко стало холодно.
— Да, мам, я знаю, сколько у неё осталось на счёте, — говорил Михаил негромко, но в нашей квартире было так тихо, что каждое слово резало слух. — Она пока ни о чём не догадывается, продолжает откладывать по привычке. Давай подождём ещё пару недель: как раз закрою квартальный отчёт, должна быть премия. Конечно, всё решим. Куда она денется.
Он машинально барабанил пальцами по столешнице. Глухое, равномерное «тук-тук-тук» отдавалось у меня в висках, словно кто-то отсчитывал последние мгновения моей веры в наше общее будущее.
Я бесшумно отступила назад, стараясь не задеть скрипучую половицу. Взгляд упал на мои туфли: хорошие, дорогие когда-то, купленные ещё два года назад, с истёртой набойкой, которую я всё собиралась отнести в мастерскую и всё никак не находила времени. Три года. Целых три года я жила в режиме постоянной экономии и усталости: днём работала бухгалтером в строительной компании, а по вечерам и выходным вела на удалёнке две небольшие фирмы. Я до сих пор помнила, как у меня дрожали руки, когда впервые перевела пятьдесят тысяч гривен на накопительный счёт. Тогда мне казалось: это начало. Наш фундамент. Наш будущий дом.
Михаил вышел из кухни, всё ещё прижимая телефон к уху. Увидев меня, он не вздрогнул, не попытался спрятать мобильный. Просто спокойно завершил разговор коротким:
— Понял, мам. Созвонимся.
И убрал телефон в карман домашних брюк.
— Привет, — произнёс он так буднично, будто ничего особенного не произошло. — Я чайник поставил. Ты сегодня задержалась? Опять отчёты?
Я смотрела на него и не могла сразу ответить. Домашние спортивные штаны, уставшее после работы лицо, привычные движения — всё в нём было таким знакомым, таким своим. И именно от этого становилось ещё страшнее.
— Да, отчёты, — сказала я, изо всех сил удерживая голос ровным. — Михаил, почему ты обсуждал с мамой наш счёт?
Он на мгновение застыл. В глазах промелькнуло раздражение, но тут же исчезло, уступив место привычному спокойному выражению.
— Да просто говорили о ценах на стройматериалы, — отмахнулся он и направился обратно на кухню. — Ты же знаешь, мама переживает. Она хочет, чтобы мы всё сделали разумно и не ввязались в какую-нибудь ипотечную кабалу.
Я ушла в ванную и включила воду. Не для того, чтобы умыться. Мне нужно было хоть чем-то перекрыть шум в собственной голове.
Мы были женаты четыре года. И все эти четыре года Людмила Сергеевна, мать Михаила, присутствовала в нашей жизни как незримый контролёр. Сначала это были «невинные» советы, как лучше поставить диван в съёмной однокомнатной квартире. Потом — замечания о том, что я готовлю недостаточно «по-домашнему», ведь «Мишеньке нужна нормальная еда, а не ваши перекусы на бегу».
Я снова и снова находила ей оправдания. Говорила себе: она просто очень любит сына. Она привыкла всё держать под контролем. Мне нужно быть терпеливее, мудрее, мягче. И вот к чему это привело: моё чувство собственного достоинства стало похоже на старый свитер, который столько раз зашивали, что проще было бы давно выбросить.
На следующий вечер Людмила Сергеевна явилась без предупреждения. Впрочем, для неё это было совершенно нормально: запасной ключ лежал у неё, и пользовалась она им с уверенностью человека, который считает квартиру почти своей.
— Екатерина, я тут всё прикинула, — начала она, устроившись за нашим столом и поставив перед собой чашку чая. Михаил сидел рядом, сложив ладони на коленях, и смотрел на мать с каким-то настороженным ожиданием. — Вы ещё молодые. Влезать в ипотеку — значит испортить себе жизнь на двадцать лет вперёд. У меня трёхкомнатная квартира, места достаточно. Миша говорил, что вы уже собрали приличную сумму.
Она выдержала паузу, словно давала мне возможность оценить глубину её благородного предложения.
— Мы решили сделать у меня капитальный ремонт, — продолжила она уверенно, проводя рукой по скатерти. — Кухню расширим, балкон утеплим, окна поменяем. Всем места хватит, будем жить одной большой семьёй. А вам не придётся отдавать банку безумные проценты.
Михаил неловко кашлянул.
— Мам, ну мы же вроде… мы своё жильё хотели, — пробормотал он, но так слабо, будто заранее понимал: его слова никто всерьёз не примет.
— Своё — это то, что уже есть, — резко отрезала Людмила Сергеевна. — А деньги эти семейные. Михаил в доме основной добытчик, и он имеет полное право решать, как распоряжаться тем, что заработано в семье. Екатерина, ты же разумная женщина. Неужели ты не понимаешь, что это самый правильный вариант? Ты ведь не хочешь, чтобы мой сын и ты потом годами сидели в долгах?
— Ремонт в вашей квартире — это не вклад в наше будущее, — произнесла я, чувствуя, как внутри поднимается ледяная ярость. — Это вложение в ваши квадратные метры. Почему мы должны потратить общие сбережения, которые я… — я осеклась, вспомнив бессонные вечера за ноутбуком и выходные без отдыха, — которые мы откладывали на отдельное жильё?
— «Наше»! — Людмила Сергеевна усмехнулась с явным презрением. — Вот ты уже четыре года никак по-настоящему в семью не войдёшь. Всё у тебя «моё» да «наше». А в нормальной семье всё общее.
Она повернулась к Михаилу, будто требуя от него немедленно подтвердить её правоту.