До машины они добрались почти молча. Вернее, София без остановки что-то щебетала, перескакивая с одной мысли на другую, а Виктория слышала её словно сквозь плотную вату. Она машинально кивала, вставляла короткие «да», «правда?» и «здорово», но внутри была далеко от детского восторга.
В салоне девочка оживилась ещё сильнее:
— Папа мне песенку пел! А потом мы голубей кормили! И он обещал привезти книжку про динозавров!
Виктория иногда натягивала улыбку, больше по привычке, чем от радости, и внимательно следила за дорогой, стараясь не дать мыслям окончательно захлестнуть себя.
Дома всё прошло как обычно: ужин, несколько бытовых мелочей, просьба Софии разрешить ещё немного поиграть. Когда дочь скрылась в своей комнате, Виктория опустилась на стул так, будто силы разом покинули её тело. Она закрыла лицо ладонями и замерла.
Слова Натальи Викторовны продолжали звучать в голове, резкие и беспощадные: Дмитрий приезжал к матери, чтобы отдохнуть от неё и ребёнка. И вдруг всё, что раньше казалось отдельными странностями, сложилось в цельную картину. Жестокую, неприятную, но до ужаса понятную. Он снова обманул её.
А ведь до рождения Софии их жизнь не выглядела несчастной. Они ждали ребёнка, строили планы, говорили о будущем. Виктория была уверена, что они команда. По крайней мере, со своей стороны она делала для этого всё.
Она хорошо помнила тот вечер, когда Дмитрий пришёл и сообщил, что приятель предложил ему место по новой специальности.
— Попробуй, конечно, — без колебаний сказала тогда Виктория.
— Только первое время зарплата будет небольшая. И ещё нужно обучение пройти, оно платное, — предупредил он.
Она лишь вздохнула и пожала плечами.
— Значит, возьмём деньги из тех, что откладывали на декрет. А я выйду на работу раньше, если понадобится.
Тогда Дмитрий благодарил её, говорил, что ценит поддержку. А потом родилась София, и вся тяжесть быта легла на Викторию.
Они почти сразу стали спать отдельно. Она поднималась на рассвете, лишь бы дочь не расплакалась и не разбудила мужа. Ночами подрабатывала, сидя в кресле с младенцем на руках, прижимая Софию к себе, пока Дмитрий либо спал, либо, как он утверждал, находился у больной матери.
Он уходил затемно, возвращался поздно, а порой пропадал на три, четыре, а то и пять дней. Виктория верила, что он надрывается ради них обеих — ради жены и ради матери. Ей казалось: стоит немного потерпеть, и всё обязательно выровняется.
Но теперь выяснялось совсем другое. Он просто убегал. Не хотел быть рядом, не желал менять подгузники, вставать к плачущему ребёнку, перестраивать свою жизнь под семью.
И хуже всего было то, что тогда он сумел внушить ей чувство вины. Будто это она недостаточно сильная, слишком нервная, слишком многого требует. Будто если бы она молчала чаще и терпела больше, всё сложилось бы иначе.
А потом Виктория узнала, что с той новой работы его уволили. Но Дмитрий продолжал делать вид, что ходит туда каждый день. Ему оказалось проще бесцельно бродить по городу или сидеть в кафе, чем вернуться домой и помочь ей.
