Когда Татьяна Павловна впервые завела разговор о регистрации, я как раз стояла у плиты и снимала кастрюлю с супом. Суп, между прочим, вышел удачный: курица, перловка, немного корня сельдерея. Дмитрий сельдерей терпеть не мог, но я всё равно добавила чуть-чуть — не для вкуса даже, а для аромата. По кухне тянуло укропом, поджаренным луком и свежим хлебом, который я успела купить по дороге с работы.
Татьяна Павловна устроилась за столом и чистила варёное яйцо. Делала она это обстоятельно, без спешки: отламывала скорлупу крупными кусками и складывала прямо на столешницу, хотя рядом стояла пустая тарелка.
— Я вот что подумала, — произнесла она.
По одному только тону стало ясно: ничего хорошего эта мысль мне не принесёт.
Дмитрий сидел напротив, жевал котлету и водил пальцем по экрану телефона. Даже взгляд не поднял.
— О чём именно? — спросила я.
— Нужно будет Дмитрия у тебя зарегистрировать.
Я выключила конфорку и не сразу повернулась к ней.
— Кого?
— Дмитрия, — терпеливо, будто ребёнку, пояснила Татьяна Павловна. — А потом, если всё нормально, и меня можно будет оформить.
Дмитрий продолжал спокойно есть.
— Извините, кажется, я не расслышала, — сказала я медленно. — Вы предлагаете зарегистрировать вас в моей квартире?
— Аннушка, не начинай, — отмахнулась Татьяна Павловна. — Мы же не посторонние люди.
— Я не начинаю. Я пытаюсь понять, что именно вы сейчас предлагаете.
— Да что тут понимать? Вы уже два года под одной крышей. Почти семья. Дмитрий у тебя работает, деньги в дом приносит. А если вдруг с ним что-то случится? Куда ему тогда идти?
— К себе.
— Это куда ещё к себе?
— К вам в село. У него там дом.
Татьяна Павловна сразу сжала губы.
— Дом… Тот дом ещё дед строил. Развалюха. Там нормально жить нельзя.
— Но вы же там прожили всю жизнь.
— В Киеве всё-таки по-человечески. Тут зимой в туалет идёшь — не мёрзнешь, и крысы из щелей не лезут.
Я посмотрела на Дмитрия. Только теперь он отложил телефон в сторону.
— Ань, ну чего ты сразу напряглась? — спросил он. — Я же не чужой тебе. Мы вместе живём.
— Живём. Только квартира моя.
— Опять ты об этом.
— Об этом? — я невольно усмехнулась. — Дмитрий, ты сейчас сидишь на моей кухне, ешь ужин, который я приготовила, и спокойно обсуждаешь, как бы прописаться в моей квартире. Как мне это ещё называть?
Он насупился.
— Ты всё через деньги считаешь.
— А ты почему-то считаешь нормальным получать всё просто так.
В кухне повисла такая тишина, что даже холодильник будто перестал шуметь.
Татьяна Павловна аккуратно положила очищенное яйцо на блюдце и посмотрела на сына.
— Вот, Дмитрий, я же тебе говорила. Она тебя за человека не держит.
— Мам, хватит, — пробормотал он, но сказал это так вяло, что остановить её явно не собирался.
И именно в тот момент я впервые отчётливо поняла: она приехала к нам не просто погостить на пару дней. Она приехала устраиваться. Причём надолго.
С Дмитрием мы познакомились в парке. Тогда я уже третий год работала экономистом в крупной фирме. Зарплата была неплохая, но я всё равно считала каждую гривну, потому что копила на собственное жильё. Снимала однокомнатную квартиру на окраине, добиралась на работу с пересадкой и каждый месяц откладывала почти половину дохода.
В тот вечер мы с подругой Полиной после работы пошли прогуляться. Было жарко, парк гудел от людей: дети носились между лавками, взрослые медленно бродили по аллеям, кто-то ел кукурузу, кто-то пил холодный лимонад.
Дмитрий тогда продавал мороженое в маленьком киоске. Высокий, загорелый, в синей футболке, на которой расплылось пятно от шоколадного сиропа.
Когда подошла моя очередь, он поднял глаза и спросил:
— Вам какое?
— Клубничное.
— Одно?
— Одно.
— А если я скажу, что ванильное сегодня приносит больше счастья?
— Тогда я решу, что вы слишком близко общаетесь с мороженым.
Он рассмеялся. Улыбка у него была приятная — широкая, немного простоватая, но какая-то тёплая и располагающая.
— Значит, клубничное, — сказал он. — Только предупреждаю: оно ревнивое.
— К кому?
— К ванильному, конечно.
Позже Полина сказала, что он ей понравился.
— А тебе?
Я пожала плечами.
— Смешной.
Потом мы ещё несколько раз пересекались. До конца лета Дмитрий работал в парке, а затем устроился продавцом в другой киоск. Он звонил мне по вечерам, приносил домой мороженое, иногда встречал после работы.
Амбициозным человеком его назвать было трудно. Но тогда это почему-то даже казалось милым. Я успела устать от мужчин, которые уже на первом свидании подробно рассказывали, сколько зарабатывают, какую машину собираются брать и как важно «двигаться вперёд вместе».
Дмитрий был другим. Он мог просто сказать:
— Давай сегодня никуда не пойдём. Купим пельменей, включим какой-нибудь фильм и будем валяться.
И, честно говоря, именно этого мне тогда и хотелось.
Примерно через полгода он стал оставаться у меня почти каждый день. Сначала появилась его зубная щётка. Потом — сменная футболка. Потом он уже совершенно по-хозяйски ходил у меня в туалет, не смущаясь. А однажды сказал:
— Ань, ну чего я туда-сюда таскаюсь? Давай уже нормально жить вместе.
Я не стала возражать. К тому времени квартира уже была моя. Я купила её с помощью родителей и своих накоплений: уютная двухкомнатная недалеко от метро.
Дмитрию она сразу понравилась.
— Ничего себе, — сказал он, впервые переступив порог. — Молодец ты. Уютно у тебя.
— У нас, — поправила я.
Он улыбнулся и поцеловал меня в висок.
— У нас.
Первые месяцы всё выглядело вполне спокойно. Дмитрий иногда приносил продукты, мог сварить макароны с сосисками, после себя мыл кружку. Я не ждала от него подвигов и не требовала невозможного. Мне казалось, что у каждого бывают тяжёлые периоды, когда человек вымотан и ему нужно время.
Потом оказалось, что у Дмитрия тяжёлый период начинается в понедельник утром и заканчивается только в воскресенье вечером. А потом снова начинается.
— Дим, вынеси, пожалуйста, мусор.
— Да, конечно.
— Только сегодня, ладно? Уже запах появился.
— Сейчас вынесу.
Он не выносил.
Вечером я напоминала:
— Ты же обещал.
— Да помню я.
— Тогда почему пакет всё ещё стоит у двери?
— Ань, я устал. Ты вообще представляешь, каково это — целый день на ногах?
Я тоже весь день проводила на работе: сидела за компьютером, сводила таблицы, считала расходы, отвечала на письма и разбирала отчёты. Но, видимо, усталость от сидячей работы у нас в доме настоящей не считалась.
Если я просила его пропылесосить, он делал это с видом человека, который совершает героический поступок. Проводил пылесосом посреди комнаты, даже не пытаясь заглянуть под диван, потом бросал его у стены и ждал похвалы.
— Всё, — объявлял он. — Можно выставлять в музее.
— Под диваном ты не убрал.
— Там никто не ходит.
— Там пыль.
— Ну если тебе надо, убери сама.
И я убирала. Сначала потому, что не хотела ругаться. Потом потому, что самой действительно получалось быстрее. А позже — потому что привыкла.
Так постепенно, почти незаметно, я перестала быть женщиной, с которой он живёт. Я превратилась в человека, который обслуживает его быт.
Дмитрий работал продавцом мороженого в парке. Летом покупателей было много, зимой — заметно меньше. Нищим он не был. Деньги зарабатывал, приносил домой, иногда даже покупал себе носки или бельё.
Но в общие траты вкладывался как придётся.
— В этом месяце за коммуналку скинешься? — спрашивала я.
— Конечно.
— Когда?
— В конце недели.
К концу недели выяснялось:
— Мне ещё зарплату не перевели.
Потом появлялось новое объяснение:
— Я маме немного отправил.
Я не была против того, чтобы он помогал матери. Но если у него находились деньги на помощь в село, значит, можно было хотя бы частично оплатить свет, воду и отопление в квартире, где он сам живёт.
— Дмитрий, я не прошу тебя меня содержать, — говорила я. — Мы живём вместе. Давай просто честно участвовать в расходах.
— Ты же всё равно больше меня получаешь.
— Поэтому я и не требую делить всё пополам. Я прошу хотя бы участвовать.
— Ань, ну не устраивай дома бухгалтерию. Ты и так на работе целыми днями с цифрами сидишь.
Иногда мне очень хотелось ответить, что домашнюю бухгалтерию начала вовсе не я. Я лишь пыталась понять, почему из двух взрослых людей один упорно притворяется ребёнком.
Ели мы нормально. Обычную, хорошую еду. Я не покупала самые дешёвые макароны и не экономила на мясе.
Но Дмитрий мог вечером открыть холодильник, заглянуть в кастрюлю с борщом и недовольно спросить:
— А больше ничего нет?
— Есть картошка с курицей.
— Я это вчера ел.
— Вчера ты ел роллы.
— Ну почти одно и то же.
После этого он заказывал себе что-нибудь отдельно, а утром на столе оставались коробки, палочки, салфетки и пакетики от соусов.
— Убери за собой, пожалуйста.
— Потом.
— Дмитрий.
— Ань, ну зачем ты с утра начинаешь? Я только проснулся.
Если у него была дневная смена, он мог спокойно спать до десяти. Я вставала в семь, готовила завтрак, собиралась на работу и иногда оставляла ему записку:
«В холодильнике суп. Не забудь закрыть окно».
В ответ приходило короткое:
«Ок».
И всё.
Однажды, когда я сказала, что очень устала, Дмитрий посмотрел на меня так, будто услышал что-то совершенно неожиданное, и искренне удивился: