— Ну вот, принимай жильё, — Артём провернул ключ в замке и, слегка навалившись плечом, распахнул входную дверь.
Внутри тянуло свежей шпаклёвкой и резким строительным запахом — то ли грунтовкой, то ли клеем для обоев. Двухкомнатная квартира на третьем этаже: окна смотрят во двор, потолки — два семьдесят. Пусто, звонко, стены ещё голые, из подрозетников торчат провода.
Я застыла в прихожей и никак не могла сделать шаг вперёд. Только не от счастья. Совсем от другого чувства.
Эту квартиру оплатили мои родители. Мои мама и папа. Елена Сергеевна и Андрей Викторович из посёлка Калиновка, Черкасская область. Мама всю жизнь проработала швеёй на фабрике — тридцать один год стажа. Папа был электриком: ладони постоянно в мозолях, а спина начала болеть ещё после сорока.
Ради нас они расстались с дачей. С той самой, которую отец поднимал своими руками четырнадцать лет. Каждый отпуск, каждые выходные — туда. Сам заливал фундамент, сам выводил стены, крышу перекрывал вместе с двоюродным братом Алексеем — за три ящика пива и ведро раков. Мама сажала там смородину, крыжовник, яблони. Четырнадцать лет их жизни остались в каждой доске, в каждом гвозде, в каждой грядке.
Продали они всё за один миллион сто двадцать тысяч гривен. Ещё столько же добавили из сбережений — мамина тайная копилка, куда она годами откладывала с каждой зарплаты по две-три тысячи гривен. В итоге вышло два миллиона двести сорок тысяч гривен — двухкомнатная квартира в Киевской области, примерно сорок минут электричкой до Киева.
Документы родители оформили на себя. Тогда мама сказала мне:
— Доченька, поженитесь — перепишем на тебя. А пока пусть побудет на нас, мало ли что.
Я возражать не стала. Мне было двадцать шесть, я работала инженером-экологом, получала около двадцати пяти тысяч гривен и прекрасно понимала: на собственное жильё я буду собирать разве что до старости.
Артём забрал ключи из маминых рук, коротко кивнул и произнёс:
— Нормально.
Не «спасибо». Не «мы вам так благодарны». Просто — нормально.
Мама мягко улыбнулась. Папа ничего не сказал. А я тогда решила: ну, человек он такой, не умеет показывать чувства. Бывает. Мы уже три года вместе, я привыкла оправдывать его сдержанность.
Спустя неделю родители приехали помогать с ремонтом. Папа притащил в старой брезентовой сумке инструменты: перфоратор, шуруповёрт, уровень. Мама привезла трёхлитровую банку вишнёвого варенья, пакет домашних пирожков и несколько ростков герани в пластиковых стаканчиках.
— На подоконник поставишь, — сказала она, бережно поправляя листочки. — Герань воздух освежает. И смотреть приятно.
Отец уже стоял в прихожей и прикидывал, как удобнее пустить проводку. На нём была рабочая куртка, армейские ботинки, на шее — полотенце: июнь, жара, духота. Обычный мужчина, который приехал помогать своей дочери с ремонтом. Ничего показного, ничего лишнего.
Артём появился примерно через час. В новых кроссовках, в рубашке с коротким рукавом. Остановился у двери, окинул взглядом папу, сумку с инструментами, банку варенья на подоконнике.
— А это что такое? — спросил он, кивнув на стаканчики.
— Рассада, — ответила мама. — Герань. Подрастёт, зацветёт — красота будет.
Артём промолчал. Только поправил очки и вышел на балкон. Я сразу пошла следом.
— Что случилось?
— Ничего.
— Артём.
Он повернулся ко мне. Лицо у него оставалось ровным, но я уже знала эти признаки: губы сжаты, взгляд ледяной.
— Мария, ну зачем всё это? Варенье, какие-то ростки, эти армейские ботинки. Мы всё-таки в Киеве живём, а не в селе.
Меня будто обдало жаром. Сначала даже не злостью — обидой. За маму, которая три месяца растила эту герань у себя на окне. За папу, который поднялся в пять утра, чтобы успеть на электричку с тяжёлой сумкой инструментов.
— Они ради нас дачу продали, — тихо сказала я. — Четырнадцать лет её строили. А ты сейчас про ботинки говоришь.
— Да я не об этом. Я о том, что нормальные люди нанимают ремонтников, а не зовут папу с перфоратором.
— У нас нет денег на ремонтников. Потому что всё ушло на квартиру. И, если ты забыл, эту квартиру купили мои родители.
Артём отвернулся к перилам. Балкон выходил во двор: внизу дети гоняли на самокатах, от асфальта поднимался жар, в воздухе летел тополиный пух.
— Ладно, — произнёс он после паузы. — Проехали. Я не это хотел сказать.
Я вернулась внутрь. Папа уже сверлил стену, мама сметала строительную пыль. На подоконнике стояли банка вишнёвого варенья и три пластиковых стаканчика с геранью. Вроде бы всё было как надо. Почти.
Вечером, когда родители уехали, я мыла пол в прихожей и услышала голос Артёма с кухни. Он разговаривал по телефону. Дверь оставалась приоткрытой, говорил он негромко, но каждое слово долетало отчётливо.
— Мам, ты бы это видела. Тесть в этих сапогах, будто с огорода приехал. Тёща банки свои таскает. Я говорю — наймём бригаду, но нет, они же всё лучше знают. Село.
Я замерла с мокрой тряпкой в руках. Вода стекала на ламинат. Ноги вдруг стали ватными.
Село. Мои родители, которые отдали за эту квартиру всё, что смогли накопить за жизнь, — село.
Я не вошла на кухню. Не стала кричать, не устроила разборку. Просто поставила ведро, села на табуретку в коридоре и долго смотрела на стену, которую папа весь день выравнивал своими руками. Бесплатно. Для нас.
Когда он стал таким? Или он всегда таким был, а я просто не хотела замечать?
Свадебный список гостей Артём взялся составлять сам. Открыл на ноутбуке таблицу, заносил фамилии, что-то подсчитывал.
— С моей стороны сорок два человека, — объявил он за завтраком. — Коллеги, друзья, родственники. А у тебя сколько выходит?
— Тридцать шесть.