Тамара выпустила из рук полотенце — оно мягко съехало на пол. Андрей будто сразу постарел: тяжело сел на скамью, и та жалобно застонала под ним.
— Как это здорова? — едва слышно выдохнула Тамара. — А деньги тогда где?
— Я докопаюсь до правды, — ответила я, чувствуя, как внутри вместо растерянности поднимается что-то твёрдое. — Обещаю. Разберусь во всём.
Тамара закрыла лицо ладонями и расплакалась — тихо, без всхлипов, как плачут люди, у которых вдруг отняли последнюю надежду. Андрей не сказал ни слова. Он сидел, уставившись на свои широкие, натруженные руки, лежавшие на столешнице. Никогда прежде мне не доводилось видеть, чтобы такой крепкий, огромный мужчина выглядел настолько беспомощным.
Назад я ехала автобусом и почти всю дорогу смотрела в чёрное стекло. В нём дрожало моё отражение — бледное лицо, заострившиеся скулы, чужие глаза. Жалость к себе исчезла, словно её выдуло сквозняком. На её месте поселилась злость — спокойная, ледяная, прозрачная, как зимний лёд на Днепре. И вместе с ней пришло понимание: теперь я знаю, что должна сделать.
Владимир Олегович принимал клиентов в тесной комнатке над аптекой. Когда-то он работал следователем, и это чувствовалось в каждом его движении: тяжёлый взгляд, неторопливость, привычка не перебивать и постукивать карандашом по краю стола. Я разложила перед ним всё, что имела: кредитный договор, график выплат, даты, фамилии, имена, свои подозрения. Он слушал молча, лишь карандаш сухо отмерял по столешнице ритм моего рассказа.
Когда я закончила, Владимир Олегович откинулся на спинку стула и сказал:
— У денег всегда остаётся след. Дайте мне неделю. Может, чуть больше.
Прошло действительно немного больше недели. Он позвонил в среду, и ещё до того, как произнёс главное, я поняла по его голосу: ничего хорошего там нет.
В кабинете Владимир Олегович не стал ходить вокруг да около. Просто положил передо мной пухлую папку и молча подтолкнул её ближе. Я открыла первую страницу, потом вторую, третью — и с каждой новой бумагой мир вокруг будто глох. Чеки из дорогих ресторанов, где я не была ни разу. Выписки за ювелирные украшения. Оплаченные поездки к морю, в которые Дмитрий, как он уверял, ездил по работе. Договор аренды квартиры, оформленный на молодую женщину — и это была не Кира. Потом пошли фотографии. Мой муж, смеющийся, обнимает незнакомых девушек. Одна. Другая. Третья. Кира оказалась вовсе не единственной. Просто она жила ближе всех — до неё можно было дойти пешком.
— Кредитные деньги ушли именно туда, — ровно произнёс Владимир Олегович. — Все до последней гривны. Ваш муж начал тратить их на развлечения буквально с первого дня. Есть и переписка с приятелем. Он там хвастается, что провернул удачную схему. Писал, что деревенская родня ничего не проверит, что мать по привычке будет ему сочувствовать, а вы все слишком доверчивые. Возвращать деньги этим людям он изначально не собирался.
Я смотрела на снимок, где Дмитрий целует в щёку блондинку на фоне моря. На нём была та самая рубашка, которую я гладила вечером перед его «важной командировкой».
И странно — внутри ничего не оборвалось. Ничего не заболело. Будто всё, что могло сломаться, сломалось раньше. Я аккуратно закрыла папку, поблагодарила Владимира Олеговича и поднялась. Руки у меня не дрожали. Ладони были сухими, пальцы послушными.
В тот же вечер я собрала свои вещи. Это заняло меньше времени, чем я думала. Оказалось, вся моя жизнь в той квартире легко помещается в несколько сумок. Дмитрия дома не было — он задерживался на работе. Я положила ключи на тумбочку в прихожей и вышла, даже не повернув головы.
Через сутки я уже подписывала договор аренды на маленькую, но светлую квартиру в другом конце города. Окна выходили во двор, где росли старые липы. Ещё через день я подала заявление на развод.
А потом поехала к Валентине Сергеевне. Одна. Без звонка и предупреждения.
Она открыла дверь в домашнем халате, держа в руке ложку. Увидев меня, удивлённо приподняла брови.
— Пришла всё-таки. Значит, одумалась?
— Одумалась, — спокойно ответила я. — Можно войти?
На кухне пахло лавровым листом и кипящим супом. Я села на тот самый стул, где столько воскресений подряд пила чай, слушала нравоучения и делала вид, что всё нормально. Папку я положила перед ней на стол и медленно подвинула ближе.
— Прочтите, пожалуйста. От начала до конца.
Валентина Сергеевна вытерла руки полотенцем, сняла с груди очки на цепочке и раскрыла папку. Я молча наблюдала, как меняется её лицо. Сначала на нём держалась привычная суровость. Потом появилась растерянность. Затем у неё дрогнули губы. Листы она переворачивала всё медленнее, словно каждая следующая страница становилась тяжелее предыдущей. Когда дошла до фотографий, застыла надолго. На стене ровно тикали часы, на плите тихо побулькивал суп, а в кухне стало так душно, будто воздух перестал двигаться.
— Моё здоровье, значит, — наконец глухо сказала она. — Болезнь мою придумал. Родне говорил, что деньги нужны на лечение. А я, старая дурочка, ещё всем рассказывала, какой у меня сын заботливый.
Она сняла очки и прикрыла глаза. Её плечи, всегда прямые и жёсткие, будто у военного человека, вдруг опали.
— Оксана, — произнесла она совсем тихо. — Я тогда при всех заявила, что развода не будет. Давила на тебя этим долгом, попрекала, стыдила. А оказалось, долгом прикрывали воровство. Прости меня. Понимаю, что прощения мне нет, но всё равно прости.
Я не стала ничего говорить. Просто накрыла ладонью её руку — тяжёлую, тёплую, с выступившими венами. Так мы и сидели молча, пока суп не начал убегать на плиту.
Дмитрий появился вечером. Мать сама позвонила ему и коротко приказала немедленно приехать. Он вошёл с натянутой, заранее приготовленной улыбкой, но улыбка исчезла, стоило ему увидеть меня и папку на столе. Дмитрий остановился в дверях, будто наткнулся на стену.
— Мам, это она всё подстроила, — быстро выпалил он. — Она специально хочет нас рассорить, ты же сама её знаешь.