А теперь Валентина Сергеевна продолжала говорить так, будто зачитывала готовое решение суда, и каждое её слово звучало тяжело и окончательно:
— Ты стала частью нашей семьи. Сама согласилась выплачивать этот кредит, значит, приняла на себя обязательства. В семье всё общее: и деньги, и долги. Нормальная жена не оставляет мужа одного в такой ситуации. Дмитрий ошибся — ну с кем не случается? Мужчины вообще существа слабые. Простишь, забудешь и дальше будешь платить, как платила.
— Оксаночка, ну ты ведь всё понимаешь, — Дмитрий потянулся к моей ладони и заговорил почти шёпотом, будто пытался разжалобить меня одним только тоном.
— У всех бывает, — с усталым видом вставила золовка Наталья, поправляя серёжку у мочки уха.
Я медленно посмотрела по сторонам. Они сидели в моей кухне, пили чай из моих чашек, ели печенье из моей вазочки и при этом смотрели на меня так, словно это я принесла в дом беду. Никому из них даже в голову не пришло спросить, что чувствую я. Ни один не поинтересовался, как мне после всего услышанного и не больно ли мне вообще.
И в тот момент внутри будто щёлкнул рубильник.
— Мне достаточно, — произнесла я негромко.
Когда я уже взялась за ручку двери, Валентина Сергеевна бросила мне вслед:
— Подумай как следует. Просто так мы тебя не отпустим.
Я не ответила. Спорить с людьми, которые слышат только себя, всё равно что стучать кулаками в бетонную стену. Это я уже успела понять.
Командировка была запланирована ещё до всей этой истории, и теперь я вцепилась в неё как в единственную возможность вынырнуть. Областной центр, завод-поставщик, обсуждение новой партии деталей — обычная рабочая поездка, которая внезапно стала для меня спасательным кругом. Три дня я ходила по цехам в защитной каске, ставила подписи на документах, улыбалась руководителям отделов и кивала в нужных местах. Но почти не понимала, что мне говорят. В голове без остановки звенели слова свекрови.
Работу удалось закончить раньше. Вечером, оставшись одна в гостиничном номере, я разложила на покрывале карту области — скорее от нервов, чем от необходимости. Просто хотелось занять руки и перестать прокручивать один и тот же разговор. И вдруг мой взгляд зацепился за название райцентра. От него до того самого села было совсем недалеко.
Там жили Тамара и Андрей.
Я долго сидела над картой, не решаясь ни на что. Потом всё-таки взяла телефон и набрала номер, который помнила наизусть по праздничным открыткам и редким звонкам.
Тамара так вскрикнула от радости, что я невольно отодвинула трубку от уха. Через несколько минут она уже торопливо объясняла, на какой автобус мне нужно сесть, где выйти и какой поворот ни в коем случае не пропустить. Утром на развилке меня встречал Андрей — на стареньком грузовичке, широкоплечий, в выцветшей рубашке, с тёплыми морщинками у глаз.
— Оксана! — Он сграбастал меня в объятия так крепко и по-домашнему, будто я была его родной сестрой. Я сама не ожидала, как вдруг уткнулась лбом ему в плечо. — Вот же добралась наконец! А мы уж думали, ты нас совсем стороной обходишь.
Их дом стоял на окраине села. Крепкий, с резными наличниками, но уже заметно уставший от времени, чуть просевший на один бок. По двору степенно разгуливали гуси, в воздухе смешались запахи свежего хлеба, сухого сена и тёплой земли. Тамара выбежала навстречу, вытирая ладони о передник, и расцеловала меня в обе щёки.
Я оглянулась и машинально отметила всё, что бросалось в глаза. Крышу сарая перекрывали кусками жести. Трактор под навесом заржавел и словно осел на спущенных колёсах. Забор держался, кажется, исключительно на упрямстве и старых гвоздях.
За стол нас усадили сразу. И стол этот был накрыт так, будто ждали не одну гостью, а целую свадьбу: творог, густая сметана, ещё тёплый хлеб, пирожки с капустой, малиновое варенье, молоко в запотевшем кувшине. Я уже давно не ела так спокойно и с таким аппетитом. С каждым глотком, с каждым кусочком узел под рёбрами будто понемногу отпускал.
— Ты лучше расскажи, как Валентина Сергеевна? — Тамара подвинула ко мне тарелку поближе. — Как она себя чувствует? Мы ведь за неё так переживаем, ночами толком не спим. Молимся всё время.
— Чувствует? — переспросила я, не сразу поняв.
— Ну да. — Тамара наклонилась ко мне и понизила голос. — Дмитрий говорил, что у неё болезнь серьёзная. Страшная. Что он её по врачам возит, лечит дорогими способами. Мы всё понимаем, Оксаночка: если такие деньги на лечение нужны, какая уж тут ферма. Ты Валентине передай, что мы за неё свечки ставим.
Ложка застыла у меня в пальцах.
— Какие деньги? — медленно спросила я. — Какое лечение?
Тамара с Андреем переглянулись. Андрей тяжело кашлянул, поднялся из-за стола, снял с полки потрёпанную тетрадь и положил её передо мной.
— Дмитрий сказал, — начал он глухо, — что кредит, который вы якобы взяли для нас, на самом деле ушёл на лечение матери. Мол, Валентина Сергеевна человек скромный, сама на себя большие суммы тратить постесняется, вот он и возит её по частным врачам, а настоящую стоимость лечения ей не называет, занижает. Ещё просил, чтобы мы по телефону про болезнь ни слова. Говорил, нервничать ей нельзя, сердце не выдержит.
— Вот мы и молчим, — тихо добавила Тамара. — Позвонит она, а мы бодримся: всё у нас хорошо, ферму на кредит поднимаем, не волнуйтесь. Врём ей, Господи прости, а у самих душа не на месте. Мы из тех денег ни одной гривны не видели, Оксаночка. Дмитрий сказал: ферма подождёт, мать важнее.
— Валентина Сергеевна здорова, — наконец сказала я, и собственный голос показался мне чужим, сорванным. — Позавчера она отчитывала меня за то, что я, по её мнению, неправильно режу капусту. К врачу она ходит раз в год на обычный осмотр, а потом ещё полгода ворчит, что зря потратила время.